Глава 1

Чуя Накахара стоял на крыше, глядя на закат, который окрашивал Иокогаму в кроваво-рыжие тона. Пять месяцев. Пять месяцев, как Дазай исчез, оставив после себя лишь запах бинтов и ехидные записки в карманах его пальто. Каждый раз, когда Чуя закрывал глаза, он видел ту улыбку — насмешливую, дразнящую, но с чем-то тёплым, что он не смел признать вслух.

«Поручение Мори: найти информацию о новом детективном агентстве, которое вмешивается в дела мафии», — механически повторял он себе, сжимая перчатки, будто хотел раздавить воздух в кулаке. Но в груди билось нечто иное — не приказ, а жажда. Он искал не врага. Он искал беглеца.

Дверь агентства распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. Ацуши влетел в кабинет, бледный, как мел, глаза расширены до предела: «Куникида-сан! Там… там Чуя Накахара! Он идёт сюда! И он очень, очень зол!»

Все замерли. Ранпо, доедавший печенье, поперхнулся. Ёсано отложила хирургические инструменты. Даже Фукудзава, задремавший в углу, приоткрыл один глаз.

Чуя вплыл в кабинет — не вошёл, а именно вплыл, с грацией урагана. Он не стал ни угрожать, ни нападать. Он просто сбросил шляпу на стол, развернулся и рухнул на диван, вытянув ноги, словно был дома. Тишина стала физически плотной, как кисель. Куникида поправил очки, пытаясь понять, что за пёс портовой мафии делает на их территории, но его мозг громко скрипел, перебирая досье — Чуя и мафия? Дазай? Стоп, Дазай…

— Где Дазай? — голос Чуи прозвучал низко, с металлическим оттенком. Он не сводил глаз с Куникиды, но тот покачал головой, ловя взгляд Ёсано: «У нас нет такого человека». Его мысли кричали: что этот суицидальный маньяк успел натворить?!

И тут дверь приоткрылась. В кабинет ввалился Дазай — растрёпанный, с книгой в одной руке и полусъеденным грибом в другой. Он пожевал, проглотил, и его взгляд упал на Чую. Лицо озарилось нездоровым восторгом.

— О, Чуя-кун! — он захлопал в ладоши, чуть не выронив книгу. — Вернулся ко мне, чтобы совершить вместе самоубийство? Как восхитительно! Мы могли бы связать себя верёвкой и броситься в море, или…

Глаз Чуи дёрнулся. Он вскочил, схватил Дазая за лацканы пальто и встряхнул его так, что у того застучали зубы:

— Ты идиот! Опять за своё?! Ты вообще понимаешь, сколько я тебя искал? — голос сорвался на хрип, и в нём проступила уязвимость, которую Чуя яростно прятал под маской ярости.

Дазай, не переставая улыбаться, с наглой нежностью:

— Чиби.

— Не смей меня так называть! — взорвался Чуя, но пальцы, вцепившиеся в пальто, дрогнули. И в этих тёмных глазах, под шутовской маской, Дазай заметил что-то похожее на тоску. Агентство наблюдало молча.

Куникида медленно снял очки, протирая их краем рукава — жест, которым он обычно прятал раздражение. Но сейчас в его глазах мелькнула не досада, а холодная, аналитическая искра. Он посмотрел на Чую, потом на Дазая, который всё ещё висел в чужих руках, как марионетка с оборванными нитями.

— Вы знакомы, — произнёс он не вопросом, а утверждением. — Насколько давно? И насколько глубоко?

Чуя не повернул головы. Его взгляд остался прикован к лицу Дазая — к этим бездонным, смеющимся глазам, в которых плескалась тьма, знакомая ему до боли. Пальцы, сжимающие лацканы, напряглись.

— Тебя это не касается, — бросил он через плечо, и голос его прозвучал как скрежет гранита по бетону. — Это не твоё дело, Куникида. Не лезь.

— У нас в агентстве запрещено прятать преступников, — настаивал Куникида, но его слова повисли в воздухе, как листья перед бурей.

Чуя резко отпустил Дазая, и тот, пошатнувшись, сделал шаг назад, но улыбка не сползла с его лица. Наоборот — она стала шире, как трещина на льду.

— Дазай, — голос Чуи вдруг смягчился, стал тише, почти шёпотом, но в нём была сталь. — Может, ты вернёшься в портовую мафию.

Тишина. Ёсано выронила скальпель, он со звоном упал на пол. Рампо застыл с печеньем у губ. Даже Фукудзава приподнялся, ощущая напряжение, витающее в воздухе, как грозовой разряд.

— Ты слышал? — Чуя шагнул ближе, его голос стал настойчивее, почти умоляющим, но с нотками отчаяния, которые он не мог скрыть. — Мори-сан может простить тебя. Ты вернёшься, и всё будет как раньше. Пойми — мы можем вернуть всё.

— Нет, — Дазай произнёс это легко, как будто говорил о погоде. Он наклонил голову, и в его глазах блеснула невыносимая, ледяная ясность. — Я не вернусь туда. Никогда.

Чуя замер. Его лицо окаменело, и в этом камне не было гнева — только пустота, провал, который поглотил все эмоции, кроме одной, самой тёмной. Он смотрел на Дазая долго, слишком долго, как будто пытался запомнить каждую черту, каждую чёртову улыбку.

— Как хочешь, — сказал он наконец, и голос его был ровным, как лезвие.

Он развернулся. Медленно, с грацией уставшего хищника, он подошёл к окну. Распахнул его — ветер ворвался в кабинет, разметал бумаги, холодный и солёный, с запахом порта. Чуя шагнул в пустоту.

Секунда. Две. Стук — он приземлился на крышу машины внизу, пригнувшись, как кошка, и выпрямился, даже не отряхнув перчатки. Он поднял голову к окну, где в рамке стоял Дазай, и крикнул, перекрывая шум улицы:

— Я от тебя не отстану, так и знай!

Дазай улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли веселья. Он поднял руку, помахал — жест был почти нежный, почти прощальный. А потом закрыл окно.

В кабинете никто не шевелился. Только Рампо прожевал печенье и пробормотал:

— Вот это драма. Ещё печенье есть?

Дазай потянулся, хрустнул пальцами и направился к двери, напевая что-то из репертуара портовых докеров. Но Куникида, словно заслышав скрежет металла по стеклу, метнулся наперерез и встал в проходе, скрестив руки.

— Подожди, Дазай. Мне нужно понять. Как ты связан с портовой мафией?

Дазай обернулся. Его лицо, секунду назад расслабленное и скучающее, вдруг стало непроницаемым, как гранитная плита на старом кладбище. Глаза потемнели, улыбка исчезла, оставив лишь тонкую, холодную линию губ.

— Я был одним из главарей портовой мафии, — произнёс он медленно, каждое слово как выстрел в ночной тишине. — Заместителем Мори. Пять лет.

Тишина в кабинете стала такой плотной, что можно было резать её скальпелем Ёсано. Рампо поперхнулся печеньем, закашлялся и выронил остаток на пол. Ацуши, сидевший в углу, побледнел до цвета свежего снега.

— Ты… ты был преступником? — прошептал он.

Дазай вдруг снова улыбнулся, но теперь в этой улыбке было что-то хищное, как у акулы, почуявшей кровь.

— Преступником? Ах, Ацуши, какие громкие слова для мальчика, который прятал бомбу в своём рюкзаке. — Он махнул рукой, как будто отгоняя муху. — Но не переживайте, я ушёл оттуда. Слишком много бюрократии, знаете ли. Убийства, пытки, шантаж — всё по регламенту, всё по форме тринадцать-Б. Я устал заполнять отчёты.

Куникида побледнел, но не отступил.

— Тогда ты всё ещё опасен. Тебя нужно изолировать.

— Опасен? Я? — Дазай рассмеялся, и смех его был как звон разбитого стекла. — Дорогой Куникида, я самое безопасное существо в этом городе. Я слишком ленив, чтобы быть опасным. К тому же, — он подмигнул, — я нашёл новый источник развлечения.

Он развернулся и направился к книжной полке, где среди старых томов блестел корешок книги с ярко-красной обложкой. Дазай вытащил её, помахал перед собой, как трофеем.

— «Полное руководство по самоубийству для чайников», — прочитал он с явным удовольствием. — Глава тринадцать: «Как эффектно утопиться в ванне с шампанским, чтобы соседи думали, что ты просто очень стильный». Гениально! Это же искусство!

Ёсано выронила второй скальпель, и он зазвенел, как колокольчик.

— Дазай, ты не шутишь? — спросила она осторожно.

— Шучу? — Дазай прижал книгу к груди, как любимую игрушку. — Я абсолютно серьёзен. Эта книга — шедевр. В ней двести сорок способов покончить с собой, и каждый из них описан с таким юмором, что я смеялся до слёз. Особенно глава о падении с моста в окружении чаек. Поэзия!

Рампо поднял с пола недоеденное печенье, отряхнул и сунул в рот.

— А что, если я попробую сделать из этого научную работу? — пробормотал он. — Взрывное самоубийство с точки зрения термодинамики…

— Прекрати! — рявкнул Куникида, но его голос дрогнул. — Дазай, это не смешно. Ты нужен агентству.

— Агентству нужен скучный, ленивый, занудный Дазай? — Дазай подошёл к окну и распахнул его снова. Ветер ворвался, закружил страницы книги, и Дазай поймал одну, на которой было написано: «Способ двести тридцать семь: стать вдохновением для романа». — Вот видите? Даже это не работает. Я уже вдохновил Чую на истерику, Куникиду на паранойю, а Рампо на обжорство. Что ещё нужно?

Он хлопнул книгой по ладони и вышел в коридор, напевая что-то весёлое. За ним остался кабинет, полный недоумения, печенья и звона упавших скальпелей.

— Он всегда такой? — спросил Ацуши, смотря в пустой проём.

Куникида снял очки, протёр их и вздохнул:

— Нет. Обычно он ещё и курит.

Утро в детективном агентстве началось с запаха перегоревшего кофе и скрежета зубов Куникиды. Он стоял над столом Дазая, размахивая пачкой бумаг, как священник — Библией.

— Дазай, это отчёт за вчерашний инцидент на набережной. Ты должен сдать его к полудню. Лично. Своей рукой. Без фокусов.

Дазай, полулёжа на кресле, лениво повернул голову, но не успел открыть рта — к столу метнулся Ацуши, сверкая глазами праведника.

— Я помогу! — выпалил он, выхватывая бумаги. — Я быстро разберусь, Дазай-сан, вам не нужно беспокоиться.

Дазай расплылся в кошачьей улыбке, откинулся назад и закинул ногу на ногу.

— Какой инициативный мальчик. Куникида, смотри, у тебя подрастает смена. Я, пожалуй, подремлю.

— Дазай!..

— Ацуши же сказал, что разберётся.

Куникида задохнулся от возмущения, но в этот момент дверь агентства открылась с такой силой, что ручка чуть не осталась в стене. На пороге стоял Чуя Накахара — в пальто, с тёмными очками на лбу и с таким видом, будто он самолично проглотил грозовую тучу. За спиной у него звенели цепочки, а ботинки оставляли на полу влажные следы.

Он прошёл через комнату, игнорируя побледневших сотрудников, и остановился перед Дазаем.

— Дазай. Ты занят?

Дазай обернулся — и его левый глаз дёрнулся, как у испорченного телеграфа. На лице на мгновение промелькнула тень искреннего ужаса, но тут же сменилась маской светской любезности.

— Ох, Чуя! Какими судьбами! — пропел он, садясь ровнее. — Да, ты знаешь, я очень занят. Пишу отчёт.

Чуя медленно перевёл взгляд на Ацуши, который сжимал папку с бумагами, как спасательный круг.

— Ты только что сказал этому парню сделать это, — процедил он, кивая на Ацуши. — Я всё слышал.

— Я просто показывал, как правильно заполнять отчёты, — Дазай выхватил бумаги из рук Ацуши, которые от неожиданности чуть не завалились на пол. — Демонстрация. Учебный процесс. А теперь я занят.

Он вскочил, оказавшись за спиной Чуи с неестественной скоростью — и стал выталкивать его к двери, подталкивая в спину, как застрявший в конвейере груз.

— Очень занят, да. Совещание через пять минут. Ты же не хочешь, чтобы я опоздал?

Чуя остановился. Один щелчок пальцев — и гравитация вцепилась в пол, в стены, в сам воздух. Дазай упёрся в него, как в стену из чугуна. Чуя не двинулся с места, но его голос стал низким, опасным, как бритва.

— Я подожду тебя здесь.

Он прошёл к дивану, подхватил кружку с кофе Дазая — наполовину полную, с ободком от губ — и уселся с ногами, как хозяин квартиры. Затем потянулся к вазочке с печеньем Ранпо, вытащил одно, хрустнул, и посмотрел на Дазая поверх кружки.

— Садись. Пиши. Я подожду.

Рампо, который только что зашёл за добавкой, застыл в дверях с открытым ртом, глядя, как Чуя жуёт его миндальное печенье. Куникида опустился в кресло, обхватив голову руками, и тихо простонал что-то про дисциплину. Ацуши переводил взгляд с Чуи на Дазая, не зная, куда бежать — спасать отчёт или спасать собственную шкуру.

Дазай замер посреди комнаты. Его улыбка стала стеклянной, как витрина ювелирного магазина, в которую только что бросили кирпич.

— Чуя, это не моя кружка, — сказал он, наконец, с совершенно безумным спокойствием.

Чуя наклонил голову, глядя на него из-под чёлки, и отхлебнул глоток. Вкус был терпким, сладким, с ноткой ванили — ровно таким, каким Дазай любил свой кофе. Чуя улыбнулся, едва заметно, и поставил кружку на колено.

— Знаю.

Дазай просидел над бумагами два часа, и за это время успел: нарисовать на полях восемь человечков, съесть всё печенье Рампо (что вызвало короткую истерику последнего), трижды сходить за водой и один раз — за шоколадкой, которой не оказалось. Чуя сидел на диване, скрестив руки, и с каждым его движением воздух в комнате становился плотнее, как перед грозой. Наконец он не выдержал, вскочил, и его ботинки стукнули о пол с такой силой, что Ацуши подпрыгнул.

— Ты ещё долго собираешься тут возиться? — голос Чуи звенел, как натянутая струна.

Дазай с деланным огорчением развёл руками, смотря на него с видом мученика, которого приговорили к каторге.

— Эх, Куникида завалил меня работой. Ничего не могу поделать.

Чуя шагнул к столу, перегнулся через него — и выхватил отчёт из-под носа Дазая. Пробежал глазами по строчкам. Страницы были пусты. Все, до последней. Лишь в углу первой страницы красовался нарисованный чёрным карандашом кот с удивлёнными глазами.

— Ты вообще его даже не начинал, — процедил Чуя, поднимая на Дазая взгляд, в котором плавилась сталь.

Дазай посмотрел на него с той своей кошачьей улыбкой, склонив голову набок, и протянул, как будто открыл великую истину:

— Мм. Правда, даже не заметил.

Чуя зажмурился на мгновение, глубоко вздохнул, как человек, который решает, убить или сначала выпить. Затем он молча опустился в кресло Дазая, взял ручку — ту самую, с серебристым зажимом, — и начал писать. Быстро, размашисто, с такой яростью, что буквы ложились почти каллиграфически. Его пальцы сжимали ручку так, что костяшки побелели, а перо скрипело по бумаге, как нож по коже.

Дазай смотрел на это с выражением ребёнка, которому показали фокус. Он подошёл к столу, опёрся локтями о столешницу, и его лицо оказалось совсем близко к лицу Чуи — на расстоянии выдоха. Чуя писал, не поднимая головы, но его плечо напряглось, как у кота, который чувствует приближение хищника.

— Чуя, — Дазай сказал это шёпотом, почти на ухо, и его дыхание скользнуло по коже Чуи. — Скажи мне… ты случайно не ангел?

Чуя поднял голову. Его глаза горели, щёки были слегка раскрасневшимися — то ли от гнева, то ли от чего-то другого. Он посмотрел на Дазая с высоты своего кресла, сжал ручку сильнее, и в его голосе прозвучала такая смесь раздражения и смущения, что даже Куникида, наблюдавший из-за колонны, понял: этот отчёт сейчас будет написан идеально.

— Заткнись, — сказал Чуя, и его голос был ровным, как лезвие, но в уголке его губ дрогнула едва заметная мышца.

Он вернулся к отчёту, но теперь писал чуть медленнее, как будто что-то мешало сосредоточиться. Дазай остался стоять рядом, положив подбородок на скрещённые пальцы, и смотрел на Чую так, как смотрят на восход солнца — с тихим, почти благоговейным любопытством, зная, что солнце всё равно взойдёт.

Чуя поставил последнюю точку, и ручка с треском упала на стол. Тридцать минут он писал, вгрызаясь в строчки, как в горло врага, и теперь отчёт был готов — идеальный, выверенный, с цифрами, которые даже Куникида не смог бы придрать. Он поднял голову, ожидая увидеть нахальную улыбку Дазая, но кресло напротив было пустым. Лишь на спинке висел его плащ, будто Дазай растворился в воздухе, оставив после себя только запах бинтов и насмешки.

— Опять сбежал, — процедил Чуя, и в его голосе закипала ярость, как лава под коркой земли. Он схватил отчёт и швырнул его через комнату. Бумаги веером разлетелись по полу, ударились о стену и замерли, как сбитые птицы. — Снова ты оставляешь на меня всю работу, лентяй ты этакий!

Дверь открылась, и на пороге появился Дазай. Но это был не тот Дазай, который ушёл. Его глаза были расширены до неприличия, зрачки танцевали, как блохи на раскалённой сковороде. В руках он сжимал большой, переливающийся всеми цветами радуги гриб — шляпка его покрыта была слизистой плёнкой, от которой исходил сладковатый, пьянящий запах, напоминающий смесь мёда и гнили.

— Чуя, — Дазай пропел его имя, как колыбельную, и в его голосе звучала безумная нежность, — ты только посмотри, что я нашёл. Этот гриб знает все секреты вселенной. Он обещал мне показать рай.

Чуя вскочил, и его ботинки простучали по полу, как пулемётная очередь.

— Ах ты скатина! — он набросился на Дазая, схватил его за лацканы пальто, встряхнул так, что гриб чуть не выпал из рук Дазая. — Ты опять принёс какую-то дрянь! Где ты его взял? На помойке за порталом? Отвечай!

Но Дазай не сопротивлялся. Вместо этого он вдруг притянул Чую к себе, обхватил его затылок свободной рукой, и его пальцы запутались в рыжих волосах. Чуя замер — на мгновение, на короткую вспышку, — а затем Дазай поднёс гриб к его губам.

— Чуя, — прошептал Дазай, и его дыхание было тёплым, с привкусом тех самых спор, — теперь давай вместе пойдём в рай. Ха-ха-ха, как прекрасен мир.

Чуя вывернулся, но кусочек гриба уже оказался у него во рту — крошечный, но ядовитый, как укус змеи. Он выплюнул его на пол, с отвращением, и его горло сжало спазмом. Кашель вырвался наружу — сухой, рваный, как ржавые гвозди, — и он согнулся пополам, чувствуя, как мир начинает плыть.

Пол под его ногами стал мягким, как перина. Стены задрожали и начали покрываться мхом, пышным, изумрудным, распускающимся цветами с глазами. Дазай стоял в центре этого безумия, и его фигура переливалась, как отражение в разбитом зеркале.

— Чуя, — голос Дазая доносился отовсюду, из стен, из пола, из потолка, — ты видишь их? Это ангелы. Они пришли за нами.

Чуя закашлялся, выпрямился, и его глаза налились кровью. Он хотел ударить, но его кулак прошёл сквозь Дазая, как сквозь дым, и он покачнулся, упал на колени, вцепившись пальцами в пол, который теперь был мягким, как мох. Перед ним расплывались образы: Куникида с крыльями, Ранпо, жующий бумагу, и Ацуши, который был не человеком, а тигром, вырезанным из света.

— Убери это, — прохрипел Чуя, — убери это из моей головы.

Дазай наклонился к нему, и его лицо было безмятежным, как у младенца, который ещё не знает, что такое боль.

— Зачем? Рай уже здесь. Мы уже в нём. Просто открой глаза, Чуя.

Чуя поднял на него взгляд, в котором бушевали звёзды, и в его голове медленно, как прилив, начало подниматься осознание, что безумие — это тоже способ быть вместе.

Галлюцинации схлынули так же внезапно, как и нахлынули — одной короткой волной, оставившей после себя лишь мокрую испарину на лбу и металлический привкус на языке. Мох исчез, стены снова стали бетонными, а ангелы превратились в пятна света от люстры, которые просто мигали в такт дыханию Чуи.

Он моргнул. Раз. Два. Мир встал на место, как костяшка домино, и Чуя почувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони до крови.

— Дазай, — прохрипел он, и голос его был как наждачная бумага, проходящая по горлу.

Дазай стоял в двух шагах, всё ещё сжимая в руке проклятый гриб, но его глаза уже прояснились — в них мелькнуло узнавание, а затем искра паники, которая, впрочем, тут же погасла под маской привычного нахальства.

— О, ты очнулся, — пропел он, отступая на шаг. — Как тебе рай? Говорят, тамошний закат особенно хорош в компании русалок.

Чуя поднялся. Медленно. Хрустнули шейные позвонки. Каждый его шаг был как удар молота по наковальне.

— Я тебя собственноручно придушу, — сказал он, и это прозвучало не как угроза, а как обещание, данное себе и миру.

Он рванул вперёд. Дазай взвизгнул и бросился к двери, но Чуя был быстрее — он схватил его за шиворот и втащил обратно в комнату, как котёнка. Гриб выпал из рук Дазая и покатился по полу, оставляя слизистый след.

— Ты хоть понимаешь, что я видел? — Чуя прижал Дазая к стене, и его пальцы сомкнулись на его шее. — Я видел Куникиду с крыльями. Рампо, жующего отчёты. Я видел Ацуши, который был тигром из света. И всё это — твоя работа.

Дазай попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, как нарисованная на мятой бумаге.

— Зато красиво, не так ли? — выдохнул он. — Ты никогда не был так близок к моей внутренней вселенной.

Чуя сжал пальцы чуть сильнее, и Дазай закашлялся, но не перестал улыбаться. Его руки легли на запястья Чуи — не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, словно этот момент был для него самым дорогим.

Дверь распахнулась. На пороге стояли Куникида с очками, съехавшими на нос, Ёсано с пустой чашкой кофе в руке, и Рампо, жующий карамель с видом заинтересованного зрителя.

— Что здесь происходит? — ровным голосом спросил Куникида, окидывая взглядом разбросанные бумаги, гриб на полу и Чую, который душил Дазая с таким выражением лица, будто собирался выжать из него все секреты вселенной.

Рампо хрустнул карамелью.

— Кажется, у нас тут инициатива по обмену галлюциногенами, — заметил он, наклоняясь и поднимая гриб за ножку двумя пальцами. — Хм. Это же из подвала старой лаборатории. Дазай, ты опять вскрывал замки без разрешения?

Дазай выдавил из себя смешок, задыхаясь в хватке Чуи.

— Это была… исследовательская инициатива.

Чуя наконец ослабил хватку, оттолкнул Дазая от стены и развернулся к Куникиде. Его глаза всё ещё были красными от галлюциногенного тумана, но в них уже горела ясность.

— Отчёт готов. На столе. — Он кивнул на бумаги, которые сам же и разбросал. — Заберите, пока я не сжёг его вместе с Дазаем.

Куникида вздохнул, поправил очки и поднял первый лист.

— Вы двое — худшая пара, которую я когда-либо видел в детективном агентстве.

Рампо подошёл к Дазаю и протянул ему карамельку.

— Успокоительное. Судя по всему, тебе оно нужнее, чем Чуе.

Дазай взял конфету, но его взгляд всё ещё был прикован к Чуе, и в этом взгляде читалась не благодарность — а голод, странный, почти что нежный голод, который не имел ничего общего с грибами.

Чуя отвернулся, но его спина всё ещё была напряжена, как тетива лука.

— Ты ещё ответишь за это, — бросил он через плечо.

— Я в нетерпении, — ответил Дазай, и его голос звучал как шёпот, который слышат только стены.

Куникида закатил глаза и принялся собирать бумаги, бормоча под нос что-то о том, что в этом агентстве нужно сначала нанять психолога, а уже потом брать новых сотрудников. Рампо засунул гриб в карман и вышел из комнаты, насвистывая мелодию из старых фильмов.

Дазай смотрел, как Чуя поднимает отчёт и с силой вкладывает его в руки Куникиде, и на его губах играла улыбка, которую он не пытался скрывать. В этом мире было много способов убить время, но он знал лишь один, который действительно стоил того — и этот способ стоял прямо перед ним, рыжий, злой и живой.

Чуя схватил пальто с вешалки и, не глядя ни на кого, двинулся к выходу. Каждый шаг его был отточен, словно он отмерял расстояние до безопасной зоны. Но Дазай знал: этот уход — не бегство. Это была линия, которую Чуя провёл мелом на полу, и переступать её было смертельно опасно.

— Я ухожу, — бросил Чуя, застёгивая пуговицы с силой, от которой трещала ткань. — И завтра меня здесь не будет. Никто не видел меня сегодня. Никто не слышал. Это между нами и этой комнатой.

Он повернулся к Дазаю, и его глаза, ещё мутные от галлюциногена, теперь были двумя озёрами, в которых плескалась чёрная, холодная решимость.

— Ты понял меня? Пощады не жди. Если бы не эти люди, я бы тебя уже убил. — Он кивнул на Куникиду и Рампо, которые замерли у стола, не решаясь вмешаться. — В следующий раз я убью тебя. Без предупреждений. Без пауз.

Дазай лениво приподнял бровь, будто услышал не угрозу, а приглашение на чай.

— Обещаешь? — промурлыкал он.

Чуя сжал челюсть так, что в тишине комнаты хрустнули зубы.

— Я не шучу.

— Я знаю, — ответил Дазай, и в его голосе не было ни капли страха, лишь восхищение. — Это то, что делает тебя таким… привлекательным.

Куникида кашлянул, стараясь разрядить атмосферу.

— Мы никому не скажем. В конце концов, это агентство не для того, чтобы доносить на своих. — Он поправил очки и спрятал взгляд в бумагах.

Рампо, который с хрустом дожевал карамель, поднял руку, как школьник на уроке.

— Мой рот на замке. Но, Чуя-кун, если ты хочешь, чтобы портовая мафия не узнала, тебе стоит убрать гриб, который выпал из твоей руки. Это, конечно, мелочь, но следы — вещь коварная.

Чуя скосил глаза на гриб, лежавший у его ног. Он наклонился, поднял его и сжал в кулаке, пока шляпка не хрустнула.

— Я заберу. И если кто-то проговорится — вы все станете для меня врагами. Не только Дазай. — Он обвёл взглядом каждого, и от этого взгляда даже Рампо перестал жевать.

— Запомним, — кивнул Куникида, стараясь сохранять нейтралитет, но его рука дрожала, когда он перекладывал листы.

Дазай шагнул вперёд, не оставляя Чуе пространства для манёвра.

— А я не буду молчать. Я буду ждать, когда ты вернёшься. Потому что ты обязательно вернёшься, Чуя. Такие, как ты, всегда возвращаются за своей местью.

Чуя остановился на пороге, полуобернувшись. В его профиле проступала тень хищника, готового к прыжку.

— Возможно. Но не для того, чтобы играть с тобой. А чтобы закончить то, что начал.

И он вышел, захлопнув дверь так, что с потолка посыпалась пыль. Куникида выдохнул, снимая очки, и протёр их дрожащими руками.

— Он ведь серьёзно, да?

— Абсолютно, — подтвердил Дазай, глядя на закрытую дверь с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. — И это прекрасно.

Дазай сидел за столом в своей квартире, глядя в раскрытую книгу, но не видя ни строчки. Буквы расплывались в нечто бесформенное, словно отражения в мутной воде. Он перевернул страницу, потом ещё одну, и ещё — с тихим шелестом, похожим на шёпот умирающих. Через десять минут он захлопнул книгу с такой силой, что с полки упала ваза, но он не посмотрел в её сторону. Скука была не просто пустотой — она была зудом под кожей, зовом, который требовал действия.

Он оделся с ленивой грацией, натянул пальто, будто вторую кожу, и вышел в вечернюю улицу. Бар встретил его полумраком и запахом дешёвого виски. Дазай выбрал столик в углу, где тень падала на его лицо, как вуаль, и заказал что-то с нелепым названием, которое не запомнил. Через сорок минут перед ним появилась девушка — короткая стрижка, глаза цвета весеннего льда, бокал в руке. Она села напротив, потому что он улыбнулся ей так, как улыбаются падающим звёздам.

— Ты выглядишь так, будто ищешь собеседника, — сказала она.

— Я ищу того, кто разделит со мной закат, — ответил Дазай, наклоняясь вперёд, и его голос стал шёлком, обёрнутым вокруг кинжала. — Не этот закат. Следующий. И следующий за ним.

Она рассмеялась, но смех был настороженным, как у кошки, почуявшей мышеловку.

— А что взамен?

— Взамен? — Дазай развёл руками. — Взамен я предложу тебе тишину, которая не утомляет. Медленное течение реки, где нет ни прошлого, ни будущего. Только мы и вода.

Она допила бокал, посмотрела на него долгим взглядом и встала.

— Ты говоришь красиво. Но я не тону в красивых словах.

И ушла. Дазай остался один, допил свой напиток и смотрел, как на стакане тает конденсат — капля за каплей, как минуты, которые он не мог убить.

Дома он лежал на кровати, глядя в потолок, пока тьма не стала утренним серым. Когда первые лучи пробились сквозь шторы, он поднялся, не чувствуя усталости, но и не чувствуя бодрости — просто был, как предмет, оставленный в комнате на произвол судьбы. И он пошёл в агентство, потому что мысль о том, что Куникида будет завтракать со своим идеальным порядком и расписанием, казалась ему невыносимо смешной.

Но когда он открыл дверь, запах кофе ударил в нос раньше, чем он успел произнести приветствие. На диване, закинув ногу на ногу, сидел Чуя. Он держал чашку двумя руками, вдыхая пар, и выглядел так, будто провёл ночь не в похмелье, а в спокойном, глубоком сне.

— Доброе утро, — сказал Чуя, не поднимая глаз. — Ты выглядишь как человек, который хотел кого-то утопить, но утонул сам.

Дазай застыл в дверях, улыбка замерла на губах, как трещина на льду.

— А ты выглядишь как человек, который вчера был на волосок от смерти, а сегодня — пьёт кофе. — Он подошёл ближе, сел напротив, сцепил пальцы. — Неужели тебе не снились грибы?

Чуя отпил кофе, спокойный, как камень, обточенный водой.

— Мне снились твои похороны. — Он поставил чашку, и в его голосе была не угроза, а насмешка. — Но я решил, что они будут скучными. Так что я пришёл посмотреть, как ты сам себя хоронишь.

Дазай рассмеялся — тихо, но с искренним восхищением.

— Ты знаешь, что утро с тобой — единственное утро, которое мне не безразлично?

Чуя откинулся на спинку дивана, чашка с кофе замерла в его руке, как будто он взвешивал каждое слово Дазая на невидимых весах.

— Если ты так говоришь, это не значит, что я буду за тебя что-то делать. Понял?

Дазай лишь рассмеялся — тихо, с придыханием, словно он смаковал каждую ноту этого звука.

— Хе-хе. Сегодня будет весело.

В этот момент в дверях появился Рампо. Его глаза за стеклами очков расширились, и он замер, как кот, увидевший призрака в собственном доме. Он попятился на шаг, потом еще на один, и, не говоря ни слова, развернулся и почти бегом направился к своему столу, где в шкафу хранились все его запасы сладостей. Он начал выгребать их с такой поспешностью, что несколько упаковок шоколада выскользнуло из его рук и рассыпалось по полу, но он даже не остановился, чтобы их поднять.

— Он что, собирается всё это унести? — спросил Дазай, глядя вслед Рампо, и его голос дрожал от смеха.

Чуя лишь пожал плечами.

— Он знает, что если я останусь дольше получаса, его сахарная жизнь закончится.

— И ты не станешь его останавливать?

— Я пришёл сюда не за сладостями.

Куникида вошел в комнату с папкой в руках, но, увидев Чую, его шаги замедлились, а на лбу проступила едва заметная морщина. Он не произнес ни слова — только тихо пробормотал что-то себе под нос, что-то про «портовую мафию» и «безответственность», а потом развернулся и направился к столу Дазая, загружая его стопкой бумаг.

— У тебя три отчёта, которые нужно сдать до конца дня, — сказал он, ставя папки перед Дазаем. — И если ты займёшься беседами с этим… — он бросил взгляд на Чую, — то это только твои проблемы.

Дазай взял папку, но не открыл её. Он посмотрел на Чую, который всё ещё держал чашку, но теперь его взгляд был направлен в окно, где утреннее солнце уже выжигало туман.

— Куникида, ты ведь знаешь, что утро не начинается, пока мы не решили, что оно началось, — сказал Дазай, и в его голосе не было привычной насмешки, а что-то новое, почти тёплое.

Куникида замер, но не обернулся. Он просто покачал головой и вышел, оставив их в тишине, которую никто не спешил разрывать.

Чуя наконец поставил чашку на стол, и её дно звякнуло о дерево.

— Я останусь до полудня. Но не потому что ты сказал, — добавил он, и его взгляд стал острым, как лезвие. — А потому что я хочу увидеть, как ты сам себя запутаешь в своих же словах.

Дазай улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от древней игры, где каждый ход был шагом к пропасти.

— Ты не пожалеешь.

Чуя фыркнул, но не двинулся с места.

Чуя вскочил, и диван жалобно скрипнул под его весом. Чашка с остатками кофе опрокинулась, проливая тёмную жижу на деревянный стол — но он этого даже не заметил. Его глаза горели, как раскалённые угли, а голос сорвался в хриплый выпад:

— Я ушёл из Портовой мафии! Ушёл, слышишь?! Мори и его прихвостни могут целовать мой сапог — я больше не их пёс! Я скрываюсь!

Дазай замер на долю секунды, а потом взорвался. Смех вырвался из него, как вода из прорванной плотины — громкий, звонкий, почти истеричный. Он хлопал ладонью по столу, сбивая бумаги Куникиды на пол, и выкрикивал:

— Ха-ха-ха! Чуя, ты даёшь! Не думал, что твой рост дотягивает до такого решения! Ха-ха-ха!

— А это тут при чём?! — взревел Чуя, и его пальцы сжались в кулаки, побелевшие от напряжения. — И не смей говорить про мой рост, понял, скотина?!

Дазай не унимался. Он согнулся пополам, держась за живот, и его плечи тряслись, как у ребёнка, которому рассказали самую смешную шутку в мире:

— Хе-хе-хе! Это так смешно, что я немного перестал… ты ушёл из мафии! Ха-ха-ха! Ты! Чуя! Ушёл! — он выстукивал слова костяшками пальцев по столешнице, как барабанщик, играющий марш.

Чуя не выдержал. Он схватил Дазая за лацканы пальто и тряхнул так, что голова того мотнулась, как у тряпичной куклы. Слюна брызнула на щёку брюнета, а голос Чуи стал низким, почти рычащим:

— Я тебя прибью. Прямо здесь. Прямо сейчас. Может, мозги вернутся на место, когда ты перестанешь ржать, как гиена!

Но Дазай лишь захлёбывался смехом, даже не пытаясь освободиться. Его глаза блестели слезами веселья, и он цедил сквозь хохот:

— Не… не тряси так… я сейчас… я сейчас умру… от смеха… Чуя, ты мой герой! Мой маленький, брошенный герой!

Чуя отпустил его, и Дазай тут же сполз на стул, утирая мокрые от слёз глаза рукавом. Тишина повисла в комнате, нарушаемая только всхлипами Дазая и тяжёлым дыханием Чуи. Тот стоял посреди кабинета, сжав кулаки, и его тень на стене казалась угловатой и злой.

— Значит, так, — выдохнул Дазай, наконец справившись с собой. Он выпрямился, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, расчётливое. — Ты скрываешься от Мори. От самого Мори. И ты пришёл сюда? В Агентство? Где тебя видели уже полдюжины человек?

Чуя замер. Кровь отхлынула от его лица — он только сейчас осознал, какую ошибку совершил. Но он не отступил. Он сжал челюсть и процедил:

— Я пришёл, потому что знал: ты единственный, кто не предаст. — И это прозвучало не как признание, а как приговор.

Дазай медленно поднялся, отряхивая пальто от невидимой пыли, и подошёл к Чуе почти вплотную. Его дыхание касалось щеки портовика, а голос стал шёпотом:

— Тогда, Чуя, у нас проблема. Потому что Мори уже знает, где ты. И если ты не спрячешься лучше, чем прячется скелет в моём шкафу… — он улыбнулся, но эта улыбка была острее ножа, — …то утро для тебя так и не начнётся.