Глава 1

Комната была залита ровным, почти хирургическим светом, который заставлял Алину щуриться и чувствовать себя так, словно она попала на допрос. В воздухе висел слабый запах дорогого кофе и чего-то еще — едва уловимого, похожего на цитрусовый парфюм. Алина сжимала в руках лямку гитарного чехла, хотя знала, что инструмент ей здесь не понадобится. Гитара была единственным якорем, который удерживал её в реальности, когда мысли начинали превращаться в вязкий серый кисель.

Она сидела на краю кожаного кресла, стараясь не касаться обивки, и смотрела в пол. В голове снова крутились обрывки старых ссор, эхо чужого голоса и бесконечная, изматывающая пустота, которая поселилась в груди несколько месяцев назад. Апатия была похожа на слой пыли, покрывший всё вокруг: книги, тетради, даже собственные пальцы, которые больше не хотели перебирать струны.

— Вы можете расслабиться, Алина. Здесь вас никто не осудит.

Голос был низким, спокойным, с легкой хрипотцой, которая заставила девушку поднять голову. Поппи сидела напротив, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. На ней был строгий черный пиджак, но общая строгость образа рассыпалась в прах, стоило взглянуть на детали. Длинные темные волосы были собраны в небрежный хвост, а из-под воротника рубашки выглядывал тонкий серебряный пирсинг в носу. Но больше всего Алину поразили руки. Тонкие пальцы психолога покоились на подлокотнике кресла, и из-под манжет пиджака виднелись замысловатые татуировки — переплетения линий и символов, которые казались живыми в этом стерильном кабинете.

— Я просто... не знаю, с чего начать, — прошептала Алина, чувствуя, как краснеют щеки.

Поппи чуть наклонила голову набок. Её взгляд был пронзительным; казалось, она видела Алину насквозь — всю её неуверенность, её страх и ту глухую тоску, которую девушка пыталась скрыть за длинными волосами, спадающими на лицо.

— Начните с того, что вас больше всего пугает в этом моменте. Или с того, что вы чувствуете сейчас по отношению ко мне.

Поппи медленно обвела взглядом комнату, и на мгновение Алине показалось, что даже свет стал приглушенным, сфокусировавшись исключительно на них двоих. Психолог сделала шаг назад, возвращаясь к своему столу, но её внимание по-прежнему было приковано к девушке.

— Вы кажетесь мне очень хрупкой, Алина, — произнесла она, усаживаясь обратно в кресло и расслабленно откидываясь на спинку. — Словно тонкий лед, который может треснуть от любого неосторожного слова. Но именно в этой хрупкости скрыта ваша самая большая сила.

Алина смущенно отвела взгляд. Она не привыкла к таким комплиментам, тем более в обстановке официального приема. Слова Поппи звучали странно — не как анализ состояния пациента, а как личное наблюдение, почти признание. Девушка почувствовала, как внутри шевельнулось забытое чувство: странная смесь тревоги и тепла, которое разлилось по телу, заставляя пальцы наконец отпустить лямку чехла.

— Я не чувствую себя сильной, — тихо ответила она, глядя на свои колени.

— Это потому, что вы привыкли смотреть на себя изнутри своего страха, — Поппи чуть подалась вперед, её голос стал мягче, почти доверительным. — Но я вижу вас иначе. Я вижу девушку, которая до сих пор держится за свою музыку, несмотря на то, что мир вокруг неё рухнул. Это вызывает уважение.

Поппи замолчала, позволяя словам осесть в сознании Алины. В этом молчании не было неловкости — только густое, почти осязаемое напряжение. Алина подняла глаза и встретилась с взглядом психолога; в нем больше не было профессиональной отстраненности. Теперь там читалось нечто иное: изучающее любопытство, смешанное с явным одобрением.

— Знаете, — добавила Поппи, едва заметно улыбнувшись одними губами, — мне кажется, мы с вами найдем общий язык гораздо быстрее, чем вы предполагаете. У нас с вами больше общего, чем может показаться на первый взгляд.

Алина хотела спросить о чем именно речь, но слова застряли в горле. Она чувствовала себя странно обнаженной под этим внимательным взглядом, словно Поппи видела не только её апатию и печаль, но и те потаенные уголки души, которые Алина сама боялась посещать. И это пугало её почти так же сильно, как и привлекало.

Алина растерянно моргнула. Это был странный вопрос для первой встречи. Обычно терапевты спрашивали об анамнезе или о том, что привело пациента в кабинет. Но Поппи смотрела на неё с какой-то странной, почти хищной внимательностью. В её взгляде не было привычного сочувствия; там было любопытство — острое и жадное.

— Вы... вы кажетесь очень уверенной в себе, — выдавила Алина, стараясь не смотреть психологу в глаза слишком долго.

Поппи едва заметно улыбнулась. Это была не та профессиональная улыбка, которую тренируют на курсах по коммуникации с клиентами. Это была улыбка человека, который знает секрет, недоступный окружающим.

— Уверенность — это инструмент, Алина. Как ваша гитара. Только я использую свой голос и слова.

Она чуть подалась вперед, сокращая расстояние между ними. Алина почувствовала запах её парфюма — теперь он казался более отчетливым: бергамот и что-то горькое, напоминающее полынь.

— Расскажите мне о вашей боли, — мягко произнесла Поппи, но в её голосе проскользнула властная нотка. — Не пытайтесь быть сильной передо мной. Здесь вы можете быть слабой. Можете быть сломленной. Я здесь для того, чтобы собрать вас по кусочкам... или помочь вам найти те части себя, которые вы потеряли.

Алина почувствовала странный ком в горле. Ей хотелось закричать от бессилия или расплакаться прямо здесь, на дорогом ковре этого безупречного офиса. Но вместо этого она лишь сильнее сжала пальцы на чехле гитары.

— Я просто хочу снова играть музыку, — тихо сказала она. — Хочу перестать чувствовать себя так, будто я задыхаюсь даже когда окна открыты настежь.

Поппи внимательно слушала, её взгляд переместился на губы Алины, а затем снова поднялся к глазам. В этом взгляде было что-то большее, чем просто профессиональный интерес. Это было почти осязаемое напряжение, которое заполнило пространство между ними, вытесняя кислород и оставляя только гулкое биение сердца в ушах девушки.

— Музыка — это способ выразить то, что невозможно сказать словами, верно? — Поппи чуть понизила голос. — Иногда слова только мешают нам понять друг друга.

Она сделала паузу, позволяя тишине стать тяжелой и значимой. Алина чувствовала себя загнанным зверем под микроскопом исследователя: ей было неуютно от этого внимания и одновременно... она не хотела уходить. Впервые за долгое время кто-то смотрел на неё так пристально, так жадно фиксируя каждую эмоцию на её лице.

— Вы думаете, что я смогу снова играть? — спросила Алина с надеждой в голосе.

Поппи медленно поднялась со своего места и подошла к окну, глядя на город за стеклом. Её силуэт в черном пиджаке казался резким и четким на фоне размытых огней улицы.

— Я думаю, что вы сможете гораздо большее, чем просто играть музыку, — сказала она через плечо. — Но для этого вам придется довериться мне полностью. Вы готовы к этому?

Алина сглотнула слюну. Она видела татуировки на руках психолога — странные знаки, которые казались частью какой-то древней системы координат или шифром. В этот момент Поппи показалась ей кем-то вроде проводника из того серого мира, в котором Алина жила последние месяцы. Проводника с опасным блеском в глазах и слишком уверенной улыбкой.

— Да... — прошептала девушкам почти неосознанно.

Поппи повернулась к ней полностью, и её взгляд стал еще более глубоким и проницательным. Она не вернулась в свое кресло; вместо этого она осталась стоять рядом с Алиной, почти касаясь её плеча своим бедром.

— Тогда мы начнем с самого главного правила нашего взаимодействия: здесь нет запретных тем и нет правильных ответов. Есть только вы и я... и то чувство беспомощности, которое мы вместе превратим во что-то другое. Что-то более... вдохновляющее.

Алина почувствовала легкий озноб пробежать по спине от того тона, которым были произнесены эти слова. Это было похоже на обещание чего-то большего, чем просто исцеление от депрессии. Она не знала почему, но ей стало страшно и одновременно бесконечно интересно узнать эту женщину получше — узнать ту часть её души, которая скрывалась за профессиональным пиджаком и холодным взглядом терапевта.