Глава 1

Шум в главном холле международного конференц-центра напоминал гул растревоженного улья. Сотни журналистов, вспышки камер, бесконечные вопросы и перепалки политиков — всё это сливалось в единый белый шум, который Джонатан Ваверли привычно игнорировал. Он шел по коридору, засунув руки в карманы дорогих брюк, и чувствовал, как под черными стеклами солнечных очков его глазам становится прохладно. Очки были его щитом; без них он чувствовал себя обнаженным, уязвимым, словно кто-то мог заглянуть внутрь него и увидеть там всё то, что он так старательно скрывал за ироничными шутками и вызывающим видом.

— Ты снова выглядишь так, будто собрался ограбить банк или устроить революцию в столовой, — раздался рядом спокойный, чуть насмешливый голос.

Джонатан даже не повернул головы. Он знал этот голос слишком хорошо. Уилсон, его младший брат, шел рядом — высокий, широкоплечий, в своей неизменной клетчатой рубашке и с той самой дурацкой шапкой из енота, которая выглядела совершенно нелепо в окружении людей в строгих костюмах. Но Уилсону было всё равно. Он был тем самым клеем, который удерживал их семью от окончательного распада.

— Это называется стиль, бро, — отозвался Джонатан, растягивая слова и добавляя в голос нарочитую легкость. — Кто-то же должен разбавлять этот серый цвет бетона и безнадежности.

— Отец будет в восторге от твоего «стиля», когда увидит тебя в зале переговоров, — заметил Канада, слегка подтолкнув брата локтем в бок.

Джонатан поморщился. Упоминание Уильяма Ваверли всегда вызывало у него странный коктейль из раздражения и глухой боли где-то под ребрами. Отец — воплощение британской чопорности с его тростью, моноклем и бесконечными правилами приличия — был живым напоминанием о временах, когда Джонатан был всего лишь тринадцатой колонией, ребенком с разбросанными мыслями и неопределенным будущим.

— Пусть бесится, — огрызнулся Джонатан. — Ему полезно иногда видеть что-то, кроме своего отражения в серебряном чайнике.

Они свернули в боковой коридор, где охрана вежливо расступилась перед ними. Здесь начиналась зона для воплощений стран — территория, свободная от камер СМИ и лишних ушей. Как только тяжелые двери за ними закрылись, Джонатан шумно выдохнул и расслабил плечи.

В зале уже находилось несколько стран. Среди них он сразу заметил её. Александра Романова сидела прямо, сложив руки на коленях; её длинные белые волосы были собраны в сложную прическу с несколькими заколками, которые поблескивали в свете ламп. Она была безупречна: идеально отглаженный костюм темного цвета подчеркивал её статную фигуру и бледную кожу. Она выглядела как статуя из холодного мрамора — красивая, величественная и абсолютно недосягаемая.

Джонатан почувствовал привычный укол в груди. Каждый раз, когда он видел её, внутри него что-то переворачивалось. Это была не просто симпатия; это была одержимость образом женщины, которая казалась ему единственной настоящей в этом театре масок.

— Привет, Саша! — громко воскликнул он, направляясь к ней размашистым шагом.

Александра медленно подняла голову и посмотрела на него своим пронзительным взглядом. В её глазах не было враждебности — только холодная вежливость и бесконечная дистанция.

— Здравствуйте, мистер Ваверли, — произнесла она ровным голосом.

— «Мистер Ваверли»? Серьезно? Мы же столько лет знакомы! — Джонатан плюхнулся в соседнее кресло, закинув ногу на ногу и бесцеремонно развалившись. — Расслабься хоть немного. Мы же здесь одни... ну, почти одни. Бэлла там где-то рядом?

Александра едва заметно кивнула в сторону другого конца зала, где её сестра тихо переговаривалась с представителем Белоруссии.

— Моя сестра сейчас занята обсуждением вопросов внутреннего характера, — холодно ответила Александра. — И я бы попросила вас соблюдать дистанцию.

Джонатан усмехнулся, подавшись вперед.

— Дистанцию? Мы же на одной планете, Саша! Куда уж больше? Может быть, попробуем что-то более... человеческое? Например, расскажешь мне что-нибудь о себе? Что ты любишь? О чем мечтаешь? Или ты только и умеешь, что сидеть с таким лицом, будто проглотила лимон?

Александра взгляла на него с легким недоумением.

— Я не понимаю вашего тона, Джонатан. Мои интересы не имеют отношения к политическим вопросам данного саммита.

— А я и не спрашиваю про политику! — он всплеснул руками. — Черт возьми... ты когда-нибудь просто смеялась? Без этого вашего «леди» и «благородного происхождения»? Мне кажется, ты забыла даже то слово... как там оно... смех!

В этот момент в зал вошел Уильям Ваверли. Его трость глухо стукнула по паркету; старик остановился напротив сына, смерив его неодобрительным взглядом через монокль.

— Джонатан! — строго произнес отец. — Прекрати вести себя как подросток с улицы. Ты представляешь великую державу; имей уважение к своим коллегам по цеху... особенно к леди Александре.

Джонатан закатил глаза и откинулся на спинку кресла.

— Да-да, отец... Sorry for being so uncivilized (Простите за мою невоспитанность), — съязвил он на английском с нарочито утрированным акцентом.

Александра слегка улыбнулась — едва заметное движение уголков губ, которое для обычного человека осталось бы незаметным, но Джонатан зафиксировал его мгновенно. Эта мимолетная эмоция вызвала в нём бурю чувств: от восторга до жгучей обиды за то, что ему приходится выпрашивать даже такой крошечный жест внимания.

— Спасибо за защиту... если это можно так назвать... мистер Ваверли-старший, — тихо сказала Александра británico-английским акцентом, который она приобрела за годы обучения этикету.

— Мы здесь собрались для серьезных дел, а не для того чтобы вы двое обменивались колкостями из дешевых романов, — Уильям тяжело вздохнул и сел напротив сына. — Уилсон говорит мне, что ты пытаешься наладить с Россией особые отношения... Но посмотри на себя! Ты выглядишь так, будто только что сбежал из рок-клуба или из полицейского участка за нарушение общественного порядка.

Джонатан поправил свои солнцезащитные очки и усмехнулся: — Стиль — это вопрос индивидуальности, пап. А индивидуальность — это то, чего тебе всегда не хватало в твоих инструкциях по этикету восемнадцатого века.

Уилсон тихонько кашлянул в кулак, пытаясь скрыть смешок; отец же лишь помрачнел еще сильнее.

Александра тем временем встала с кресла: — Прошу прощения за беспокойство... мне нужно подготовить документы к следующему раунду переговоров между нашими правительствами. До встречи в общем зале через час... если ваши господа президенты не решат закончить раньше.

Она грациозно кивнула им всем и вышла из комнаты легкой походкой модели на подиуме. Когда дверь за ней закрылась, Джонатан некоторое время молчал, глядя в пустоту перед собой.

— Ты безнадежен... — вздохнул отец. — Она никогда не посмотрит на тебя всерьез с таким отношением к жизни и к окружающим тебя людям.

— Возможно... — тихо ответил Джонатан, чувствуя странную пустоту внутри себя. — Но зато я хотя бы пытаюсь быть живым человеком среди всех этих функций государств... правда же?

Уильям ничего не ответил, лишь сдержанно качнул головой, что в его понимании означало окончательный приговор. Джонатан с силой выдохнул, достал из кармана пачку жевательного табака и, не глядя на отца, отправил одну порцию за щеку. Слишком много формальностей, слишком много ожиданий — он чувствовал, как стены комнаты начинают давить на него, сжимая пространство до размеров тесной коробки.

— Хватит меня заезживать, — огрызнулся он, поднимаясь с кресла. — Пойду прогуляюсь по коридору, пока ваши «важные дела» не начались.

Уилсон сочувственно улыбнулся брату, когда тот направился к выходу.

— Не будь так резок с ним, Джонни, — негромко произнес Канадец, следуя за ним. — Ты же знаешь, он просто хочет, чтобы ты выглядел солиднее. В конце концов, это тоже часть твоей работы.

— Моя работа — быть США, а не клоном нашего предка с его тростью и дурацким моноклем, — пробормотал Джонатан, толкнув дверь плечом.

В коридоре было тихо; делегаты уже разошлись по своим кабинетам или ждали начала официальной части в главном зале. Джонатан шел медленно, глядя под ноги и размышляя о том, почему Александра Романова вызывает в нем такое противоречивое чувство. Она была прекрасна — это неоспоримо — но эта безупречность пугала его больше всего. За ее маской «образцовой леди» скрывалось нечто такое, что он не мог понять и расшифровать.

Вдруг за углом послышался тихий голос; кто-то говорил по телефону на русском языке. Джонатан замер, прислушиваясь. Это была Александра; она стояла у высокого окна, глядя на огни города и сжимая трубку так сильно, что костяшки ее пальцев побелели. В ее голосе больше не было холодного спокойствия — теперь там звучала усталость и едва скрываемое напряжение.

— Да... я понимаю, — тихо произнесла она, и Джонатан заметил, как её плечи слегка опустились. — Я сделаю всё возможное. Но сейчас мне нужно передохнуть...»

Джонатан застыл, не решаясь подойти ближе. В этот момент она не выглядела как недосягаемая статуя из мрамора; в её согнутой спине и напряженном профиле читалась человеческая хрупкость, которую она так тщательно скрывала от всех. Он почувствовал странный укол сочувствия, смешанный с привычным любопытством. Александра сбросила вызов и несколько секунд стояла неподвижно, закрыв глаза и глубоко вдыхая прохладный воздух из приоткрытого окна.

— Выглядишь так, будто сейчас упадешь в обморок от избытка государственного величия, — негромко произнес он, выходя из тени коридора.

Александра вздрогнула и мгновенно выпрямилась, возвращая лицу привычное беспристрастное выражение. Она обернулась к нему, и на мгновение Джонатану показалось, что в глубине её глаз мелькнула искра раздражения, смешанная с облегчением от того, что разговор закончен.

— Вы снова за мной следите? — холодно осведомилась она, убирая телефон в сумочку. — Полагаю, у вас нет дел важнее, чем подслушивать чужие разговоры.

— Слежу? Нет, я просто гуляю. А ты, кажется, забыла выпить свой утренний чай с лимоном или что вы там обычно употребляете для поддержания этого ледяного спокойствия, — он подошел к окну и встал рядом, глядя на вечерний город. — Тебе не надоело быть идеальной?

Александра молчала, глядя строго вперед. Её губы сжались в тонкую линию, а пальцы нервно сжали ручку сумочки. Джонатан почувствовал, как между ними нарастает напряжение, но на этот раз оно было иным — не насмешливым, а тяжелым и густым.

— Идеальность — это необходимость в нашем положении, — наконец ответила она. — Если мы позволим себе слабость, если покажем, что мы просто люди... кто тогда будет вести нас вперед?

Джонатан усмехнулся, поправив солнцезащитные очки.
— Значит, ты считаешь, что люди — это слабость? Странный подход для кого-то, кто воплощает целую нацию.

Александра повернула голову, и её взгляд стал ещё более жёстким, почти колючим. — Я считаю, что дисциплина — это единственное, что отделяет нас от хаоса, который вы так любите называть «свободой». Ваше поведение, мистер Ваверли, больше напоминает капризного ребенка, чем представителя страны.

Джонатан открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент в коридоре послышались тяжёлые шаги и приглушённые голоса. Из-за поворота показалась группа воплощений — Франция с резким выражением лица и Германия, который, как обычно, что-то сосредоточенно читал в документах, даже не поднимая глаз. Увидев их, Александра мгновенно изменилась; её осанка стала ещё более безупречной, а лицо превратилось в непроницаемую маску спокойного достоинства.

— Александра, вы готовы? — официально осведомился Германия, останавливаясь в паре метров от неё. — Время вашего выступления перед комитетом по вопросам безопасности подходит к концу, нам следует возвращаться в зал.

— Да, господин Германия, я готова, — безукоризненно ответила она, даже не взглянув в сторону Джонатана.

Уилсон, возникший сзади брата, положил руку ему на плечо и слегка сжал пальцы. — Пойдем, Джонни. Тебе тоже пора. Хватит её доводить.

Джонатан смерил Александру пристальным взглядом через тёмные стёкла очков. Она уже развернулась и шла прочь вместе с остальными воплощениями, не оборачиваясь и не проявляя ни малейшего интереса к тому, останется он стоять на месте или пойдет следом. Её спина была прямой, как сталь, а походка — размеренной и уверенной.

— Ну и ледышка, — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение вперемешку с восхищением.

— Она просто делает свою работу, — заметил Уилсон, увлекая брата в сторону общего зала. — А ты делаешь свою... ну или пытаешься. Попробуй хотя бы раз послушать её, а не перебивать каждое слово своей иронией.

Джонатан ничего не ответил; он лишь сильнее сжал кулаки в карманах брюк, глядя вслед удаляющейся женской фигуре. В этот момент он понял: она не просто играет роль идеальной леди — она стала этой ролью до самого основания своего существа, и за всем этим блеском и холодом может не оказаться ничего живого. И всё же он всё равно хотел найти способ пробиться сквозь эту броню.