Глава 1: Последний вздох

Запах антисептика был единственным, что Казума знал о мире. Этот едкий, стерильный аромат пропитал всё: простыни, одежду, даже его собственные волосы. В шестнадцать лет он знал о жизни больше, чем многие старики, но знал её только через призму белого потолка и мерного пиканья мониторов.

За окном палаты, в золотистом октябрьском свете, разыгрывалась настоящая жизнь. Мальчишки в грязных футболках носились по футбольному полю, их крики долетали до него приглушённым эхом. Один из них споткнулся, с размаху упал на траву, но тут же вскочил, смеясь и отряхивая колени. Казума смотрел на него с жадностью, почти с завистью. Он никогда не падал так — чтобы просто встать и побежать дальше. Для него любое падение означало бы конец.

— Казума, пора менять капельницу, — голос медсестры был мягким, но в нём сквозила привычная жалость.

Он даже не повернул головы. Медсестра привычно переставила пакет с физраствором, её пальцы коснулись его бледной кожи — холодные и профессиональные. Казума не морщился; иглы давно перестали быть событием. Они стали частью его тела, так же, как датчик кислорода на пальце или трубки, уходящие под одеяло.

Дверь палаты распахнулась, и вошла мать. В руках она сжимала бумажный пакет с булочками с корицей — его любимыми. Она улыбалась, но её глаза были красными, а руки заметно дрожали.

— Казума! Смотри, что я принесла! — Она присела на край кровати, стараясь выглядеть бодрой. — Твои любимые, ещё тёплые.

Казума слабо улыбнулся ей в ответ. Он видел её насквозь: её отчаяние, её попытки скрыть слезы за фальшивым энтузиазмом.

— Мама... — тихо произнёс он, и голос его надломился от слабости. — Врач сказал... сколько мне осталось?

Элеонора замерла. Булочки в пакете зашуршали — она сжала их слишком сильно. Секунда молчания показалась Казуме бесконечной.

— Он сказал... неделя, — голос матери дрогнул. — Может быть две.

Казума закрыл глаза. Он не чувствовал страха — только странную, почти физическую усталость. Всё, чего он хотел — это однажды почувствовать запах весеннего ветра без маски на лице, услышать школьный звонок на перемену или просто пробежаться по лужам, не думая о том, что завтра его сердце может остановиться.

— Мама... не плачь, — прошептал он, чувствуя, как её рука сжимает его ладонь. — Я не боюсь.

— Прости меня... — всхлипнула она, прижимаясь лбом к его плечу. — Прости меня за всё... Я не смогла тебя спасти...

— Ты дала мне всё... что могла... — Казума с трудом вдохнул воздух; легкие больше не слушались. — Ты была рядом... Это больше... чем многие получают...

В этот момент монитор рядом с кроватью издал резкий, протяжный звук. Прямая линия разрезала экран своим неумолимым белым цветом. Элеонора вскрикнула и отпрянула, глядя на него с ужасом.

— Казума! Казума! Врача! Помогите!

Но Казума уже не слышал её криков. Свет в палате начал меркнуть, превращаясь в густую серую мглу, а затем всё вокруг внезапно исчезло. Боль ушла вместе с запахом антисептика и шумом больничного коридора.

Он стоял в абсолютной белизне. Здесь не было ни верха, ни низа — только бесконечное пространство чистого света, которое не слепило глаза, а обволакивало теплом. Казума посмотрел вниз и ахнул: его руки были крепкими и здоровыми, кожа больше не была прозрачной и серой. На нём была простая одежда, а в груди больше не стучало тяжёлое сердце больного подростка.

— Это... смерть? — спросил он в пустоту.

— Это начало, — раздался спокойный голос.

Из сияния выступил старик с длинной седой бородой и добрыми глазами-галактиками. Его мантия была простой и белой, но от самого его присутствия воздух вибрировал силой.

— Ты страдал слишком долго для того, кто едва вступил в юность, — старик подошёл ближе и положил руку ему на плечо. — Твоя душа заслужила покой... Но я предлагаю тебе шанс.

Казума замер. — Шанс?

— Новая жизнь в мире под названием Эдем. Там есть магия и мечи, там нет твоих болезней... Но там есть свои опасности и свои войны. Кем ты хочешь стать там? Великим героем? Мудрым правителем?

Казума задумался лишь на мгновение. Ответ был готов у него внутри всю жизнь.

— Я не хочу быть героем или королём, — твёрдо произнёс он. — Я хочу просто жить. Ходить в школу с друзьями... смеяться до колик... влюбиться... я хочу чувствовать вкус еды и запах дождя... Я хочу быть обычным человеком!

Бог Созидания улыбнулся: — Простая просьба... и самая сложная из всех возможных для того, кто обретает бессмертную душу. Да будет так.

Старик взмахнул рукой, и перед Казумой возникли две сферы света: одна пылала оранжевым пламенем заката, другая искрилась голубыми молниями грозового неба.

— Чтобы ты мог защитить своё право на обычную жизнь, я дарую тебе склонность к Огню — страсть к жизни и воле к действию; и к Молнии — остроту разума и быстроту реакции. Твоё ядро будет двойным; магия подчинится тебе легко... но помни: две стихии внутри одного тела создают нестабильность. Если потеряешь контроль или позволишь одной стороне поглотить другую — ты сгоришь или превратишься в пепел из статического электричества. Ищи равновесие между ними всю свою жизнь.

Казума глубоко вдохнул — впервые за много лет он вдохнул полной грудью без боли и хрипа — и кивнул: — Я справлюсь.

Свет поглотил его целиком, и сознание Казумы растворилось в бесконечном потоке энергии...

***

Графство Линь встретило его холодом зимы и криками боли и радости одновременно. Линь Вэй нервно расхаживал у дверей спальни своей жены Элеоноры; его металлический протез правой руки глухо стучал по каменному полу при каждом шаге. Вэй был суров с подчиненными и жёсток с врагами, но сейчас он выглядел беспомощным ребёнком.

— Элеонора! Дыши! Ты справишься! — кричал он сквозь закрытую дверь, когда изнутри донёсся очередной надрывный крик жены.

Внезапно крики прекратились. Наступила жуткая тишина, от которой у Вэя похолодело внутри сердца. Он распахнул дверь одним рывком и замер на пороге.

Элеонора лежала на смятых простынях, тяжело дыша; её лицо было белым от усталости и боли. Но в её руках был младенец с необычными серебристыми волосами и ясными глазами цвета грозового неба с золотыми искрами внутри iris'ах . Мальчик не плакал; он смотрел на отца с таким спокойствием и пониманием, какого Вэй никогда не видел у новорожденных детей.

— Серебряные волосы... — прошептал граф, подходя ближе к жене и сыну. — Благословение стихий... В нашем роду такого не было никогда за последние сто лет!

Элеонора слабо улыбнулась: — Он такой странный... Вэй... он не плакал ни секунды с самого рождения...

Младенец протянул маленькую ручку к отцу; когда пальцы ребёнка коснулись холодного металла протеза Линь Вэя, по металлу пробежала едва заметная голубая искра электричества. Граф вздрогнул от неожиданности и быстро взял сына на руки.

— Линь Синь... — торжественно произнёс он, глядя в глаза ребёнку. — Твоё имя будет означать «Новая звезда». Ты принёшь нам славу или гибель... но я верю в тебя!