ГЛАВА 2. Клиника

Клиника «Белый сад» была знакома Корневу давно. По сути, это была домашняя клиника его семьи — он знал здесь каждый коридор, каждый поворот, каждого дежурного врача по имени‑отчеству. Лет десять назад он вложился в её реконструкцию, потом — в новый корпус, потом вошёл в попечительский совет. Не ради прибыли: нужно было место, где его организм знали лучше, чем он сам, куда можно было направлять близких и быть уверенным в результате.

Это место было ему дорого ещё по одной причине. Здесь пять лет назад провела свои последние дни его покойная жена. Никто не смог её спасти — она медленно уходила, и врачи сделали всё, чтобы эти дни были не такими мучительными и страшными. С тех пор «Белый сад» перестал быть для Корнева просто клиникой.

Маша лечилась здесь с детства: ангины, сотрясение после падения с велосипеда, простуда с температурой под сорок, которая тогда здорово всех напугала. Здесь её знали.

Когда машины остановились у ворот, охрана даже не тянулась к телефону — номера машин Корнева были в белом списке. Шлагбаум подняли сразу. Георгий вышел, не оглядываясь по сторонам. Главврач, Илья Борисович — немолодой, с усталым и внимательным лицом, — уже ждал его на крыльце. Поздоровались коротко, без рукопожатий, как люди, которым не нужно разыгрывать лишних эмоций.

Машу подняли на второй этаж, в одну из «личных» палат — те, что держат свободными на всякий случай. Одноместная, окно в сторону парка, мягкий диван у стены, кресло, небольшой стол, телевизор, шторы тёплого цвета. И кровать — не узкая железная решётка, а нормальная, широкая, с хорошим матрасом и белым тяжёлым бельём. Номер в дорогом отеле, только с капельницей у изголовья.

Быстрый осмотр, КТ, капельница. Илья Борисович настоял оставить её до утра. Сотрясение, пусть и лёгкое, плюс нервный срыв — лучше под наблюдением. Корнев не возражал. Маша тоже: она почти не говорила, только кивала и смотрела куда‑то в сторону, мимо людей, мимо стены, будто проверяла, держится ли ещё мир.

В коридоре он стоял у стены, сложив руки за спиной. Снаружи был спокойным до неподвижности. Внутри — нет.

Илья Борисович говорил негромко, ровным служебным тоном, перечисляя: ушибы, ссадины, подозрение на лёгкое сотрясение, возможные последствия — головные боли, проблемы со сном, повышенная тревожность. Рекомендовал покой, минимум разговоров об инциденте, при необходимости — подключить психолога. В какой‑то момент Корнев поймал себя на том, что перестал различать слова, а слышит только сам звук голоса, фоном стоящий в голове. Решать здесь было нечего: девочка жива, дальше — дело техники. Он кивнул, поблагодарил, попросил держать его в курсе и остался в коридоре один.

Тех двоих с дороги он добивать не собирался. Не потому, что жалел, — просто в этом не было смысла. По большому счёту, они уже получили своё: их уже наказали так, как не додумался бы даже он сам. Один с раздробленным коленом, второй с развороченным тазом — славное завершение карьеры охотников на слабых. Остальное — суд, сроки и долгая, вязкая жизнь за решёткой. И никакие адвокаты не смогут помешать ему выполнить свою часть работы: он слишком хорошо знал, как это делается, и знал, что не остановится ни перед чем в своём желании дожать дело до конца.

Но всё это — потом. Сначала Маша. Потом уже всё остальное.

Только вот неизвестный продолжал беспокоить не меньше, чем её здоровье. Остановился. Вмешался. Спас. И наказал.

И именно в этом было то, что не давало покоя.

Форма наказания была… правильной. По‑своему справедливой. Но уж слишком безапелляционной. Никаких попыток «остудить», никаких предупреждений, ни одной лишней реплики. Просто пришёл человек, за секунды разложил ситуацию на элементы –– приговорил и тут же привёл приговор в исполнение. Похоже было на почерк. А почерки просто так на просёлках не появляются.

С одной стороны — тот, кто сломал им жизнь двумя выстрелами. С другой — тот, кто вытащил Машу из машины, сунул в руки телефон и ровным голосом сказал, что делать.

Эта комбинация и напрягала больше всего.

Корнев чуть повёл уголком рта. Не улыбка — отметка. Найти его надо. Не для того, чтобы сдавать или благодарить на камеру. Для того, чтобы понять, кто он и что это было: случайность или чей‑то ход.

***

Машу оставили в палате до утра. Медсестра — та же, что когда‑то ставила ей капельницы, когда она лежала здесь с высокой температурой, — сделала укол: что‑то мягкое, вязкое, от чего сознание поплыло и стало тяжёлым и тёплым. Она лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как страх, вцепившийся в неё с момента, когда захлопнулась дверца машины на дороге, медленно отпускает. Не исчезает, нет — просто отступает вглубь, туда, где его не нужно каждый раз трогать взглядом.

Лица она не видела. Только фигуру — широкие плечи под курткой, плотное, собранное тело, джинсы без болтающейся складки ткани, движения без суеты. И голос — негромкий, ровный, такой, которому автоматически подчиняешься, даже если не очень понимаешь, что происходит.

Про шрам она полиции не сказала. Тонкий след от виска к скуле, еле заметный, сглаженный временем — она успела его разглядеть, когда он наклонился, протягивая ей телефон. И промолчала. Почему — объяснить себе не могла. Просто в тот момент ей вдруг стало важно, чтобы этого человека не нашли. Чтобы его не обвинили и не посадили в тюрьму за то, что он её спас. Чтобы тот, кто появился из темноты и так же в неё ушёл, остался где‑то там, по другую сторону всей этой истории.

Она закрыла глаза. Укол делал своё дело, тело тяжелело, становилось чужим и послушным. Перед внутренним взглядом всплыла та же картинка: тёмная бейсболка, надвинутая почти до очков, перчатки на руках, чёрный силуэт в свете фар.
Ей казалось, что она видит его глаза — сквозь мутные стёкла. Светлые, добрые, почти улыбающиеся. Будто подмигивают и говорят: ничего не бойся, я здесь.

Она улыбнулась — едва, уголком рта, сама этого не замечая, — и провалилась в сон. В нём не было ни дороги, ни криков, ни чужого тяжёлого дыхания над ухом. Был только голос. И руки в перчатках, которые протягивают телефон. И странное, непривычное спокойствие, которого ей сейчас так не хватало.