У всего есть год спустя, а то и два.....

Два года. Целых два года я была уверена, что это и есть оно — то самое, о чём пишут в книгах. Что боль — это нормально, что ревность — это страсть, что контроль — это забота. А оказалось, что я просто не знала, как выглядит любовь без кулаков — не настоящих, нет, а тех, невидимых, которые бьют по самооценке так, что потом не встать.

Мне было двадцать, и я чувствовала себя на все сорок. Как будто прожила маленькую жизнь внутри большой и вышла из неё с чемоданом шрамов и нулевым багажом опыта — настоящего, здорового. Я смотрела на других девчонок, которые смеялись над глупостями, переживали из-за разбитых ногтей и спорили, какой фильм посмотреть вечером, и завидовала им. Искренне, тупо завидовала.

Я решила начать жизнь с чистого листа. Сменила цвет волос — теперь я не была брюнеткой, я покрасилась в блондинку. Стояла перед зеркалом в ванной и не узнавала себя: светлые пряди падали на плечи, чужие, непривычные, и от этого казалось, что вместе с цветом ушла и какая-то часть меня. Та, которая терпела. Та, которая оправдывала. Та, которая плакала тихо, чтобы никто не услышал.

Маша увидела меня первой и присвистнула.

— Ну ты даёшь, — она обошла меня кругом, как экспонат на выставке. — Решительно. Мне нравится.

Мне тоже должно было нравиться. Я сама этого хотела. Но внутри всё равно было пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель — стены есть, потолок есть, а жить нельзя.

Волосы отросли до самой поясницы — раньше они были максимум чуть ниже плеча. Я расчёсывала их по утрам и удивлялась: не помнила, когда успели.

Маша сказала, что мне идёт. Потом добавила, что с такой длиной и светлым цветом я выгляжу моложе, и это было смешно — моложе своего возраста, который и так был всего двадцать. Я кивнула, улыбнулась, и впервые за долгое время улыбка не казалась чем-то натянутым, чужим, надетым поверх настоящих чувств.

— Пойдём, — Маша взяла меня за руку и потянула к выходу. — Хватит разглядывать себя. Пора возвращаться в строй.

Я взяла спортивную сумку, которую не открывала почти год. Вещи внутри казались мне чужими, принадлежавшими какой-то другой девушке, которая ещё верила в справедливость и честность. футзалки, форма, мяч... Я вытащила их на свет, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Страх смешивался с предвкушением; это была единственная часть моей жизни, которая осталась нетронутой, единственное место, где я всё ещё могла быть собой.

Когда мяч впервые коснулся моих ног, я зажмурилась от резкого ощущения реальности. Всё вернулось: привычный ритм игры, жёсткие столкновения плечами, крики и свистки. Здесь не было места для жалости или рефлексии; здесь существовали только скорость и цель. В этот момент я поняла, что больше не боюсь вернуться — я боялась никогда больше не оказаться здесь.

Первая тренировка после перерыва обернулась катастрофой. Я выложилась до последнего вздоха, стараясь доказать себе и всем вокруг, что всё ещё в форме, но тело предательски напомнило о месяцах застоя. К концу занятия я едва переставляла ноги, а мышцы горели так, будто в них залили расплавленный свинец. Каждый шаг давался с трудом, и я едва не упала, когда пыталась дойти до раздевалки.

На следующее утро я проснулась с ощущением, что по мне проехался грузовик. Каждое движение отзывалось вспышкой боли в бёдрах и икрах. Зубы стиснув, я заставила себя встать с кровати, потому что работа в цветочном магазине никто не отменял. Опоздание означало бы штраф или, что ещё хуже, лишний раз объясняться с начальством, а сил на разговоры у меня не осталось.

Дорога до магазина превратилась в настоящий квест. Я шла медленно, стараясь не хромать слишком заметно, и с ненавистью смотрела на каждую ступеньку. Люди вокруг спешили по своим делам, смеялись, переговаривались, а я чувствовала себя старой развалиной в теле двадцатилетней девушки с длинными светлыми волосами.

Когда я наконец дошла до дверей магазина и взялась за ручку, чтобы открыть её, ноги окончательно отказались слушаться. Я замерла на месте, тяжело дыша и сжимая пальцы в кулаки. Было даже смешно: я так отчаянно хотела вернуться к жизни и себе прежней, что в итоге едва смогла дойти до работы.

Внутри было прохладно и пахло лилиями — этот запах всегда успокаивал меня. Я прошла к прилавку, стараясь игнорировать пульсирующую боль в мышцах. Сегодня был тяжёлый день: заказов накопилось много, и мне предстояло провести на ногах все восемь часов смены.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что больше не считаю дни до выходных. Время слилось в однообразный поток из тренировок, где я заново училась чувствовать своё тело, и работы, где я механически составляла букеты, стараясь ни о чём не думать. Вечером я возвращалась домой, заваривала чай и садилась смотреть фильмы.

Маша заходила ко мне иногда, принося с собой шум и сплетни. Она рассказывала о новых поклонниках, о том, как Антон снова пытается с ней связаться, и как она ловко от него избавляется. Я слушала её, кивала, а сама размышляла о том, как странно устроена жизнь: всего несколько лет назад мы с ней обсуждали, какие парни нам нравятся, а теперь она рассуждает о том, сколько зарабатывает мужчина и какого класса его машина.

Иногда мне казалось, что я всё ещё там, в том прошлом, где каждый мой шаг контролировался. Было чувство, что за спиной всё ещё стоит кто-то невидимый и ждёт моего промаха. Но когда я завязывала шнурки перед очередной тренировкой или вдыхала запах свежесрезанных роз в магазине, это ощущение постепенно отступало.

В один из вечеров, мне пришло смс от Маши.

— Пойдёшь с нами в кафе? — спросила Маша. Там сегодня какой-то диджей выступает, говорят — круто.

Я ответила,что не могу. У меня завтра рано смена.

Маша не обиделась — она вообще редко обижалась по-настоящему. Просто написала «ок» и поставила смайлик, и я знала, что уже через пять минут она забудет обо мне, закажет коктейль и будет улыбаться кому-то через стол. У неё это получалось легко, как дыхание.

Но со временем я стала замечать, что Маша зачастила. Кафе, бары, какие-то квартирники — будни и выходные слились в один бесконечный маршрут. Для неё это была обыденность, как для меня — утренняя пробежка или смена в магазине. Она жила этим ритмом, подпитывалась им, и мне даже казалось, что без постоянного движения вперёд она начинала задыхаться.

Я такую программу не тянула. Ни морально, ни физически. После смены на ногах и тренировки единственное, чего мне хотелось — это горячего душа и подушки. Маша звонила вечером, а я уже засыпала на середине разговора. Она смеялась, говорила «ну ты даёшь», и в её голосе не было ни упрёка, ни жалости — просто констатация факта. Мы становились разными, и это было не страшно, но как-то грустно.