Глава 1

Лес дышал сыростью и застоявшимся запахом прелой хвои. Клаус прижался спиной к шершавому стволу старой ели, стараясь не шевелиться. Его пальцы, затекшие от холода, крепко сжимали винтовку. Рядом, в нескольких метрах, затаились еще трое солдат — такие же напряженные, свинцово-серые от ожидания и усталости.

— Он будет здесь, — процедил Клаус сквозь зубы, глядя на узкую тропинку, заросшую папоротником. — Я чувствую это. Этот чертов партизан не мог уйти другим путем.

Солдаты молчали. Для них это была уже третья попытка перехватить сержанта Цыбулю за неделю. Каждый раз всё заканчивалось одинаково: они были уверены, что зажали его в клещи, а затем обнаруживали лишь пустую ветку или издевательски оставленную окурок сигареты.

Вдруг ветка хрустнула. Клаус мгновенно вскинул оружие, сердце забилось где-то в горле. Из-за кустов показалась фигура в потертом ватнике и с неизменной шапкой-ушанкой, сдвинутой на затылок. Сержант Цыбуля шел по тропинке совершенно спокойно, даже насвистывая какой-то бодрый мотивчик. В руках он держал кожаный портфель, который так отчаянно пытались заполучить немцы.

— Сейчас! — скомандовал Клаус, выпрыгивая из укрытия.

Солдаты разом бросились вперед, окружая советского разведчика с трех сторон. Цыбуля остановился, медленно обернулся и с легким недоумением взглянул на Клауса. На его лице не было ни страха, ни паники — только легкая, почти отеческая забота, смешанная с явным сарказмом.

— Господин лейтенант, — произнес Цыбуля спокойным голосом, — вы же понимаете, что в этом лесу сейчас очень много клещей? Я бы на вашем месте не прыгал в кусты.

Клаус опешил. Он ожидал чего угодно: стрельбы, попытки бегства, даже капитуляции. Но не этого рассудительного предостережения о гигиене.

— Брось портфель и руки вверх! — рявкнул он, делая шаг вперед и направляя ствол винтовки в грудь сержанта.

Цыбуля вздохнул, глядя на винтовку так, словно это была не смертоносная машина, а досадная помеха.
— Вы так серьезны, Клаус... или как вас там? — он прищурился, пытаясь разглядеть знаки различия на форме офицера. — А ведь день сегодня прекрасный. Солнце вот-вот выйдет из-за туч.

— Молчать! — Клаус сделал еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. — Ты попался, партизан. Теперь ты расскажешь нам всё о своих связях в городе и о том, куда уходят ваши гонцы.

Цыбуля вдруг улыбнулся — открыто и даже приветливо.
— Знаете, что самое смешное? — тихо сказал он, глядя прямо в глаза Клаусу. — Пока вы здесь стояли и ждали меня, ваш патруль на северном перевале обнаружил мою ловушку с бельем.

Клаус на мгновение замешкался, пытаясь понять смысл сказанного. В этот краткий миг расслабленности Цыбуля резко дернулся вперед. Вместо того чтобы бежать прочь, он с силой толкнул Клауса в грудь и одновременно с этим ловко подсек ему ногу своим тяжелым сапогом.

Офицер охнул и с грохотом повалился лицом в грязь и папоротники. Солдаты замерли в замешательстве; они не ожидали такой прыти от человека, который только что рассуждал о клещах.

— Простите, господин лейтенант! — донеслось до Клауса сверху.

Он поднял голову и увидел Цыбулю, который стоял над ним с выражением искреннего сочувствия на лице. Сержант протянул ему руку — не для того чтобы помочь подняться, а чтобы забрать упавшую винтовку и аккуратно положить её рядом с хозяином.

— Но вы же сами сказали: «Брось портфель». Я решил, что это предложение обменяться вещами!

Цыбуля ловко перепрыгнул через поваленное дерево и скрылся в густых зарослях орешника прежде чем немцы успели прийти в себя и открыть огонь.

— Вперед! За ним! — закричал Клаус, с трудом поднимаясь и отряхивая форму от грязи и листьев.

Он бежал по лесу, слыша за спиной тяжелое дыхание своих солдат и их проклятия на немецком языке. Но где-то впереди, между стволами деревьев, ему мерещился знакомый силуэт и слышался тихий, едва уловимый смех — смех человека, который знал этот лес лучше любого из них и которому война казалась лишь одной из многих странных игр.

Клаус ненавидел этого сержанта Цыбулю больше всех на свете за то, что тот превращал их дисциплинированное войско в группу растерянных туристов. Но где-то глубоко внутри он испытывал к нему странное уважение — уважение охотника к добыче, которая оказалась умнее самого охотника.