Глава 1

— Пока отрабатывайте связку, я скоро вернусь, — бросил Арсений Сергеевич группе, когда его телефон, лежащий на синтезаторе, завибрировал. Подхватив трубку, он вышел из зала и плотно закрыл за собой дверь.

Антон принялся повторять движения вместе со всеми. На занятия к Арсению он ходил дважды в неделю — родители настояли, поскольку хореограф был давним другом семьи. Сам же Антон не испытывал к танцам никакой тяги. Несмотря на любовь к музыке, которая сопровождала его повсюду в наушниках, танцы казались ему чем-то «девчачьим». Ситуация осложнялась составом группы: из восьми человек парней было двое — Антон и замкнутый Дима, с которым не удалось подружиться. Остальные девочки, кроме странной Кати, постоянно подтрунивали над Шастуном из-за его высокого роста и болезненной худобы. Катя же, вечно погруженная в чтение потрепанных книг с неопознанными авторами, держалась особняком, и ее единственным защитным барьером были очки и молчание.

В итоге в группе сложилось странное триединство аутсайдеров. Иногда Антону казалось, что из них могла бы выйти отличная компания — возможно, потому что за всю школу он так и не обрел настоящих друзей.

Отношения с учителем тоже оставляли желать лучшего. Арсений Сергеевич часто упрекал Антона в лени и отсутствии старания, хотя и признавал его природный потенциал. В ответ Антон внутренне презирал преподавателя: слишком манерный, слишком надменный, слишком далекий от образа «настоящего мужчины». Однако в этот раз спесь хореографа исчезла.

Когда Арсений вернулся в зал спустя долгое время, он выглядел разбитым. Прижимая телефон к уху и пытаясь сдержать слезы, он выдавил: — Шастун, выйди.

Антон последовал за ним в коридор, чувствуя нарастающую тревогу. Арсений молча протянул ему телефон; его пальцы заметно дрожали. — Алло... — Антон принял трубку и услышал всхлипывания матери. — Антоша... Я сейчас еду в больницу... Твой отец попал в аварию...

Мир вокруг замер. Слова матери превратились в белый шум, оставив только одну отчетливую мысль: что-то случилось с отцом.
— С ним всё хорошо? — голос предательски дрогнул.
— Он жив... Я сейчас в дороге...

Узнав адрес больницы и бросив спешное "скоро буду", Антон вернул телефон Арсению.
— Можно мне поехать? — он смотрел на учителя с немой просьбой.
— Конечно. Беги скорее, я отпущу группу и приеду следом.

В раздевалке Антон лихорадочно натягивал куртку, вызывая такси. Деньги сейчас не имели значения — дорога на метро заняла бы слишком много времени. Ожидание машины казалось бесконечным; он стоял на морозе в легкой футболке, пропитанной потом после тренировки, и трясся от холода и ужаса.

Когда такси наконец подъехало, Антон запрыгнул внутрь и едва успел захлопнуть дверь до того, как из здания школы выбежал Арсений.
— Садитесь тоже! — крикнул парень хореографу. Тот без промедления подбежал и сел вперед рядом с шофером.

Дорога казалась бесконечной. Теряя терпение, Антон потребовал ускориться:
— У меня отец в аварию попал, можно побыстрее?
Водитель раздраженно огрызнулся:
— Хотите повторить его судьбу?
Арсений холодно вмешался:
— Будьте вежливы с пассажиром.

В приемном покое больницы они столкнулись с равнодушной женщиной за стойкой регистрации.
— Где мужчина после аварии? — спросил Арсений.
Женщина вяло взглянула на них:
— Какой именно? Тот, пьяный совсем?
— Нет! — перебил её Антон.
— Тогда идете на третий этаж в триста тридцать пятый кабинет. Вас там ждут; операция уже закончилась, минуты три назад женщина туда же пошла.

"Операция?" — с ужасом думал Шастун, когда они поднимались по лестнице. Лифт, как назло, не работал.

Арсений постучал и приоткрыл дверь, но тут же закрыл её, побледнев.

— Там твоя мама и врач. Больше одного не пускают.

Они сели ждать в коридоре. Вскоре вышла мать — опухшая от слез, она едва держалась на ногах.

— Внутри что-то разорвалось, — всхлипнула она. — Операция прошла, но состояние критическое. Врачи сделали всё, что могли… Он не может говорить, Антон, не заходи туда.

— Я должен увидеть его, — твердо ответил мальчик.

Он вошел в палату, стараясь не смотреть на мерцающие мониторы и трубки. Отец лежал неподвижно под кислородной маской; его кожа приобрела землистый оттенок, а черты лица стали чужими и изможденными.

— Ваш отец? — тихо спросил врач в углу комнаты.

— Да, — выдохнул Антон, чувствуя, как сердце сжимается от бессилия.

— Мы стабилизировали пульс, надежда есть. Если состояние останется прежним, его переведут в общую палату.

Антон смотрел на отца и с ужасом осознавал: он никогда раньше не понимал, насколько тот ему дорог. Теперь же эта близость была единственным, ради чего стоило дышать. «Только не умирай», — молил он про себя, прежде чем неохотно выйти к Арсению и матери.

Когда хореограф вернулся из палаты спустя десять минут, он выглядел ещё более подавленным.

— Будем надеяться, — глухо произнес он, — что всё обойдется.