Глава 2

Белый кафель больничного коридора казался Антону бесконечным. Он шел, глядя себе под ноги, и стараясь не поднимать глаз на проходящих мимо врачей или других родственников пациентов. В ушах привычно гремел альтернативный рок — громкость была выкручена на максимум, чтобы заглушить стерильную тишину, пропитанную запахом хлорки и безнадеги.

Когда он толкнул дверь палаты, музыка в наушниках сменилась тихим шипением. Отец лежал на высокой койке, облепленный трубками и датчиками, которые ритмично пищали, отсчитывая секунды чьей-то чужой, механической жизни. Лицо отца казалось серым, почти прозрачным, будто он уже начал растворяться в этом месте.

— Привет, пап, — тихо сказал Антон, присаживаясь на край стула.

Отец едва заметно открыл глаза и попытался улыбнуться. Эта слабая, вымученная улыбка ранила Антона сильнее, чем любые слова. Он ненавидел видеть отца таким — беспомощным, зависимым от аппаратов, который больше не мог даже самостоятельно держать стакан воды.

— Ты... опять в этих штуках? — голос отца был хриплым, почти неслышным.

Антон снял наушники и положил их на колени.

— Да, — коротко ответил он. — Там новый альбом вышел.

— Тебе нужно... больше времени проводить с людьми, Тош. Не замыкайся в себе.

«Люди», — подумал Антон с горечью. Люди вокруг него сейчас были либо одеты в белые халаты и говорили терминами из медицинского справочника, либо смотрели на него с жалостью. Жалость была тем самым чувством, которое он ненавидел больше всего на свете.

Когда он вышел из палаты, чтобы пройтись по коридору и немного продышаться, путь ему преградила высокая фигура. Арсений Сергеевич стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Его длинные темные волосы были аккуратно убраны назад, а взгляд голубых глаз был пронзительным и каким-то слишком внимательным для обычного человека. На нем был безупречный черный костюм, который выглядел вызывающе дорого в этих обшарпанных больничных стенах.

— Опять в своем коконе? — Арсений слегка наклонил голову набок, изучая выражение лица парня.

Антон поморщился и попытался обойти его, но Попов сделал шаг навстречу, вынуждая остановиться.

— Перестаньте меня караулить здесь, — огрызнулся Антон. — Вы же сказали моему отцу, что займетесь моими занятиями по танцам дома или вообще отмените их.

Арсений усмехнулся — тонко, почти незаметно.

— Я сказал твоему отцу то, что он хотел услышать. Но я знаю тебя лучше. Ты сейчас напоминаешь мне запертого в клетке зверя, который готов либо разнести всё вокруг себя, либо просто исчезнуть. И то, и другое плохой вариант.

— А какой вариант хороший? — Антон смерил его скептическим взглядом. — Вы хотите предложить мне какой-нибудь вдохновляющий танец под дождем? Или чтобы я почувствовал «ритм жизни»? Избавьте меня от этого пафоса.

Арсений молчал несколько секунд, глядя куда-то сквозь Антона. Затем он внезапно протянул руку и коснулся плеча парня — жест был неожиданно теплым и искренним, без тени привычного покровительства или строгости учителя.

— Сегодня вечером в центре города дают «Призрака Оперы». Последний показ перед закрытием сезона. Пошли со мной?

Антон замер. Мюзиклы? Это было так далеко от его нынешнего состояния, что даже казалось абсурдным.

— Вы издеваетесь? — он попытался высвободиться из-под руки Арсения. — Мой отец лежит там... а вы предлагаете мне пойти смотреть на людей в трико и блестках?

— Именно поэтому я и предлагаю тебе пойти туда, — спокойно ответил Арсений Сергеевич, не отнимая руки. — Потому что там нет больничных стен, нет запаха лекарств и нет этого чертового чувства бессилия. Там всё иначе: если кому-то плохо — он поет об этом так красиво, что становится легче всем остальным. Если кто-то любит — он заявляет об этом всему миру под аккомпанемент оркестра. Там жизнь превращается в искусство даже в самые мрачные моменты.

Антон хотел возразить, сказать что-то едкое о том, что жизнь — это не театр, а смерть не превращается в красивую ария сопрано. Но слова застряли в горле. Он посмотрел в глаза Арсению и увидел там странное выражение — смесь глубокой печали и какой-то тайной надежды.

— Почему вы вообще это делаете? — тихо спросил Антон. — Вы ведь меня терпеть не можете за мою лень на занятиях...

"А я вас за вашу манерность..." - уже в мыслях продолжил он.

Арсений наконец улыбнулся — по-настоящему, открыто, слегка обнажая ровные зубы.

— Потому что я помню тебя совсем другим, Антон. И потому что твой отец — единственный человек в этой жизни, которого я действительно уважал настолько, чтобы ради него стать твоим другом... даже если ты будешь сопротивляться этому до последнего дня своей жизни или до конца этого спектакля.

Антон молчал долгое время, глядя на свои кеды. В конце концов он вздохнул и кивнул:

— Хорошо. Только если вы перестанете говорить загадками и вести себя как персонаж из викторианского романа.

— Договорились! — Арсений хлопнул его по спине так сильно, что Антон едва не споткнулся. — Билеты я куплю. Жду тебя в семь вечера у твоего подъезда, подвезу. И оденься подобающе; мы идем смотреть классику!