Пролог

Об Эльдаре Садырине всегда говорили, как о настоящем отце-герое. Несмотря на непростую ситуацию, он прекрасно справлялся с воспитанием дочери. Никто не знал, почему маленькая Изабелла осталась только с папой, но люди склонны воображать. Каждый придумывал свою версию трагической истории, в которой мужчина потерял жену. 

Сосед считал, что она погибла во время родов. Бабушки у подъезда утверждали, что женщина попала в серьёзную аварию, поэтому Эльдар избегает машин. Мальчишки фантазировали, что маму Изабеллы похитили пришельцы или монстры, и теперь она моет посуду в их тайном убежище. Большинство же было уверено, что женщина просто ушла из семьи. 

Никто даже не сомневался: Изабелла - родная дочь Садырина. Слишком уж они были похожи. Одинаковая манера щуриться, когда задумываются, одинаковая ямочка на подбородке, которая появлялась только когда они смеялись. Даже походка - та же лёгкая, пружинистая походка человека, который всегда готов сорваться с места и куда-то бежать. 

Единственным их отличием были волосы. У Беллы - густая копна кудрявых прядей цвета орехово-каштанового дерева, которые вечно выбивались из любой причёски и непослушно вились вокруг лица. У Эльдара волосы были прямые, жёсткие, цветом напоминающие сухие ясеневые плоды - те самые крылатки-вертолётики, которые осенью кружатся, падая с деревьев. Русые с золотистым отливом, они всегда были коротко стрижены, чтобы не мешали в работе. 

— Это мамино наследство, - говорил он, когда соседи удивлялись разнице.  

Каждый раз, глядя на себя в зеркало и поправляя непослушные кудри, она думала о той, другой женщине, возможно, с такими же волосами.  

В глазах девочки её папа всегда был лучшим другом и защитником. Им действительно было хорошо вдвоём.  Несмотря на свой молодой возраст и привлекательную внешность, Эльдар даже не задумывался о девушках в романтическом ключе и всего себя посвящал только дочери. 

Жили они в спальном районе - тех самых бесконечных серых многоэтажках, что громоздились вдоль широких проспектов, в двух станциях метро от центра города. Квартира была обычная, «хрущёвка», но с одним важным преимуществом: у каждого была своя комната. У Эльдара - маленькая, почти спартанская, с диваном, шкафом и вечным запахом машинного масла от промасленной спецовки. У Беллы - светлая, с окнами во двор, где на подоконнике жила герань, а на стенах - наклейки с принцессами, которые она ненавидела, но упрямо клеила, потому что «у всех девчонок так». 

Места хватало. Им вообще всегда хватало друг друга. 

Белла любила гулять во дворе с другими ребятами - носилась с мальчишками в казаки-разбойники, прыгала через резиночку, могла часами висеть на турниках, задрав голову к небу и болтая ногами. А Эльдар в это время готовил и убирался. Варил супы, которые Белла называла «папиными вкусняшками», стирал её школьную форму, ругался на въевшиеся в колготки зелёные пятна от травы и никогда не жаловался. Соседки по площадке, тётки с острыми локтями и ещё более острыми языками, качали головами: «Мужик, а с бабьей работой справляется».  

Время от времени, когда Белла возвращалась с прогулки особенно задумчивой, она спрашивала: 

— Пап, а почему у всех есть и мама, и папа, а у меня только ты? 

Вопрос повисал в воздухе, как тот самый запах машинного масла. Эльдар ставил кастрюлю на конфорку, вытирал руки о джинсы и садился перед дочерью на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. 

— Дело в том, белочка, - говорил он, глядя прямо в её зелёные глаза, - что детям нужно много любви. Очень-очень много, целое море. И часто одного родителя для этого недостаточно, приходится двоим работать, чтобы наполнить это море. Но твой папа, - он щипал её за нос и улыбался, - твой папа очень сильный. Я выпиваю всю любовь, которая была заготовлена для мамы, и отдаю тебе вдвойне. Поняла? 

Белла кивала. Она знала точно: её папа - самый лучший. Самый сильный. Самый любимый. 

Она гордилась им. Так, как умеют гордиться только маленькие девочки, для которых отец - это целая вселенная. 

Когда наступило время идти в школу, у Эльдара появилось больше свободного времени, и он перешёл на полный рабочий день. Из-за того, что школа была в пяти минутах ходьбы от дома и прямо у входа в метро, у него не было необходимости покупать машину. Весь путь до работы с учётом остановки, чтобы проводить дочь, составлял не более тридцати минут.  

Жизнь продолжала идти. Эльдар неплохо зарабатывал, а Изабелла, в свою очередь, хорошо училась. В седьмом классе девочка снова попросила отца рассказать ей о маме. Тот, осознав, что тянуть уже некуда, достал из старой книги фотографию и протянул дочери. 

Она была не просто красива - в ней чувствовалась порода. Тонкие черты лица, плавная линия скул, точёная фигура - она держалась с достоинством, которое не купишь за деньги. Высокая, стройная, с длинными ногами, она умела носить себя так, что на неё оглядывались, даже когда она молчала. Но главное - глаза. Глубокие, тёмные, они смотрели на мир с той редкой мудростью, которая бывает только у людей, переживших много и сумевших сохранить тепло. 

— Ты очень похожа на неё, - Эльдар щёлкнул Беллу по носу, заставляя улыбнуться. - Те же вьющиеся тёмные волосы, тот же разрез глаз, те же зеленющие весной. Помню, когда мы познакомились, я подумал: «Такая девушка не может быть одна». А она была. И выбрала меня, представь себе. 

Он замолчал на мгновение, глядя куда-то сквозь время. 

— На её лице всегда была россыпь веснушек, которые она терпеть не могла и тщательно замазывала. И ещё она обожала носить чёлку, хоть и позволяла ей отрасти только до глаз. Говорила, так взгляд выразительнее. 

— Твоя мама была без ума от книг, - голос отца потеплел. - Читала всё подряд, от классики до какой-то фантастики в мягких обложках. У неё было много возможностей для этого, знаешь ли. Когда ты почти не выходишь из дома, книги становятся единственным окном в мир. - Он провёл рукой по волосам, собираясь с мыслями. 

— Несмотря на всю её внешнюю красоту - а ты видела фотографии, она была настоящей красавицей, - и её острый ум, твоя мама была очень слабой. Физически слабой. Она часто болела, редко выходила из дома. Мы жили по соседству, в соседних подъездах, и именно так я с ней познакомился. Увидел однажды во дворе - она стояла, закутавшись в огромный платок, хотя на улице был май, и грелась на солнышке, как кошка. Я, наверное, влюбился в неё с первого взгляда. - Эльдар усмехнулся своим воспоминаниям. 

— Но она долго меня не подпускала. Боялась. Говорила: «Я заразная, Эльдар, беги, пока можешь». А я не бежал. Постепенно она привыкла к моему присутствию, перестала закрывать дверь сразу после того, как я провожал. Мы начали встречаться. Я дарил ей цветы - она обожала пионы, - звал на свидания, на которые она чаще всего не могла пойти, и просто был рядом, когда ей было трудно. Когда её трясло от температуры, когда она плакала от бессилия, когда ненавидела своё тело за то, что оно такое хрупкое. - Отец замолчал, и Белла увидела, как дрогнули его губы. 

— А однажды твоя мама прибежала ко мне в панике. Не в своём обычном состоянии - медленном, осторожном, - а в настоящей истерике. Её лицо исказилось от страха и недоумения. Оказалось, что мы ждём ребёнка. Тебя. Её родители - люди старых правил, жёсткие, холодные - они и раньше меня не жаловали. Простой парень, что с такого взять? А когда узнали о беременности, возненавидели ещё сильнее. Её мать, твоя бабка, устроила скандал, который разлетелся по всему Ново-Савиновскому району. Кричала, что я воспользовался их больной девочкой, что я охотник за квартирой, что я ... - он махнул рукой. — Неважно. Это была неправда. Я любил Марину. По-настоящему. 

— Мои родители, - продолжил он тише, - поддержали меня. Отец сказал: «Начинаешь отношения с девушкой - отвечай за неё». Мы собрали все сбережения, взяли эту квартиру в ипотеку. Думали, начнём жизнь заново. А потом… –Он сцепил пальцы в замок. 

— Марину положили в больницу на сохранение. Всю беременность она провела там - из-за слабости, из-за анализов, из-за постоянных рисков. А на седьмом месяце у неё обнаружили лейкемию. Сказали, что, если бы пришли раньше... Но кто ж знал? Она всегда была слабой, все привыкли. К счастью, ты родилась здоровой. Такая же кудрявая, как она, такая же зелёноглазая. Тебя выписали через неделю, а мама осталась в больнице. Ещё на полтора месяца. А потом… – Он не договорил. Белла и так знала. 

— Тёща оборвала со мной все связи после похорон. Сказала, что я убил её дочь. И мы остались вдвоём, ты и я. Никому больше не нужные, кроме друг друга. 

Она обняла отца - он пах табаком, бензином и той особой отцовской надёжностью, которую невозможно с чем-то спутать. Впервые за долгие годы Белла позволила себе прижаться к нему не как ребёнок, ищущий защиты, а как человек, который только что принял от другого человека неподъёмную ношу его прошлого. 

— Спасибо за честность, пап, - тихо сказала Белла в его плечо. - Ты справился. Справлялся всё это время. Я никогда не думала, как тебе было тяжело. Просто принимала твою любовь как должное. А ты... ты нёс это один. 

Эльдар молча гладил её по голове, и Белла чувствовала, как мелко дрожат его пальцы. Взрослый, сильный мужчина, который никогда не плакал при ней, сейчас изо всех сил сдерживался, чтобы не разрыдаться. 

— Ты - всё, что у меня осталось от неё, - наконец выдохнул он. - Каждый раз, когда смотрю на тебя, вижу её. И каждый раз благодарю вселенную, что ты пошла в неё не только внешностью, но и добротой. И характером - в меня, слава богу. Иначе бы тебя этот мир сожрал. 

Они просидели так до глубокой ночи, вспоминая Марину. Эльдар рассказывал забавные истории, которых Белла никогда не слышала: как мама однажды пыталась приготовить ужин и сожгла кастрюлю; как стеснялась своего больничного халата и просила привезти ей «хоть что-то красивое»; как плакала от счастья, когда впервые подержала Беллу на руках, хотя врачи запрещали ей вставать. 

— Она сказала тогда, - голос Эльдара сел до шёпота, - «Эльдар, она будет счастлива. Я чувствую. У неё будет всё, чего не было у меня». Я поклялся ей, что сделаю для этого всё. 

И Белла поняла: он сдержал обещание. Как мог. Как умел. 

В середине одиннадцатого класса Беллы в их жизни появилась Ляйсан. 

Эльдар встретил её случайно - заскочил с коллегами в бар отметить удачный заказ, а она вышла на сцену. Свет софитов выхватил из полумрака фигуру, тонкую и гибкую, как ивовый прут, и Эльдар, прожжённый работяга, сорок лет не веривший в любовь с первого взгляда, забыл, как дышать. 

Ляйсан была младше него на несколько лет - та самая опасная разница, когда мужчина уже устоялся, а женщина ещё только набирает силу. В ней чувствовалась порода: светлые волосы, всегда безупречно уложенные, даже когда она просто выходила вынести мусор; идеально подобранная одежда, в которой каждая мелочь была продумана; та редкая элегантность, которая не зависит от денег, а идёт изнутри. Она работала певицей в одном из шикарных баров города, и её работа, не требующая особых интеллектуальных усилий, странным образом сочеталась с умом острым и зрелым не по годам. Ляйсан умела слушать, умела молчать в нужный момент и умела сказать именно то, что нужно, когда слова требовались. 

Белла, которой тогда уже стукнуло семнадцать, встретила отцовскую избранницу настороженно. Мало ли каких женщин таскают в дом мужики, ослеплённые молодостью и красивыми глазами? Но Ляйсан не лезла с объятиями, не пыталась стать «новой мамой», не сюсюкала. Она просто была рядом, помогала по дому, спрашивала у Беллы совета по учёбе и однажды, застав её за учебниками по химии, сказала просто: «Я в этом ни черта не понимаю, но, если хочешь, могу посидеть рядом, пока ты учишь. Мне будет не так скучно, а тебе, может, веселее». 

Это сработало. Через какое-то время Ляйсан стала своей. А потом и вовсе родной, переехав к Садыриным с двумя чемоданами и огромным букетом пионов, которые купила по дороге «просто так, потому что весна». 

Через два с половиной года в семье ожидалось пополнение. 

Марк родился пухлым, крикливым и невероятно похожим на Ляйсан. Он улыбался всякий раз, когда в комнату заходила Белла, тянул к ней пухлые ручки и радостно гукал, будто признавал в ней что-то важное, своё, кровное. И Белла, которая никогда не думала, что способна на нежность к младенцам, ловила себя на том, что специально заходит к нему по сто раз на дню - просто чтобы увидеть эту беззубую улыбку и почувствовать себя нужной. Важной. Кем-то, кого ждут. 

Но с появлением Марка всё изменилось. Ляйсан, которая раньше находила время и на мужа, и на падчерицу, теперь словно растворилась в сыне. Она кормила его, купала, укачивала, читала ему сказки, хотя он ещё ничего не понимал. Она перестала заходить в комнату Беллы по вечерам, перестала спрашивать про экзамены, перестала сидеть рядом на кухне, когда та пила чай. Её сердце, её заботы, её мысли - всё теперь принадлежало Марку. 

Можно ли винить её за это? Нет. Конечно, нет. 

Мать есть мать. Белла это понимала. Она видела, как Ляйсан смотрит на сына, и в этом взгляде было столько света, что становилось тепло даже со стороны. Она не держала обиды. Не позволяла себе. Глушила её, заталкивала поглубже, убеждала себя, что так и должно быть, что она уже взрослая, что ей не нужно материнское внимание, что она справится. 

Но иногда, по ночам, когда Марк просыпался и плакал, а Ляйсан вскакивала с постели и бежала к нему, забыв закрыть дверь в спальню, Белла лежала в своей комнате, смотрела в потолок и слушала этот тихий, убаюкивающий шёпот: «Тише, мой хороший, мама здесь, мама рядом...» 

И в груди что-то сжималось. Мелко, незаметно, почти не больно. Просто сжималось. 

Однажды ночью Изабелла проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле, а грудь сдавило ледяным обручем страха. Без причины. Без кошмара. Просто открыла глаза - и поняла: что-то не так. 

Она лежала неподвижно, вглядываясь в темноту комнаты, где знакомые с детства очертания шкафа и письменного стола казались сейчас чужими, враждебными силуэтами. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Но это была не та тишина, которая бывает ночью, - спокойная, убаюкивающая. Другая. Злая. Натянутая, как струна перед тем, как лопнуть.  

Белла осторожно села на кровати, стараясь не скрипеть пружинами. Холодный пот выступил на спине, ночная рубашка прилипла к лопаткам. Она прислушалась. Собственное дыхание - сбитое, паническое, слишком громкое - мешало, заглушало всё. Она задержала воздух в лёгких, заставила себя дышать медленнее, тише. 

И тогда услышала. 

Голоса. За дверью. Глухие, напряжённые, чужие. Папиного голоса она не узнавала - он звучал не так, как всегда. Ниже, жёстче, с какой-то звериной ноткой, от которой волоски на руках встали дыбом. А второй голос ... второй голос она слышала впервые. Мужской, наглый, с ленцой, от которой тянуло холодом по позвоночнику. 

И ещё один звук. Приглушённый. Сдавленный. Словно кто-то плакал, зажимая рот рукой. 

Ляйсан. 

Что-то происходило за дверью её комнаты. Что-то очень нехорошее. Что-то, от чего воздух в лёгких превращался в лёд, а тело налилось свинцом и не слушалось. 

Белла зажмурилась и прикусила губу до крови, чтобы не закричать. Паника накатывала волнами, смывая рациональные мысли. «Это сон, это просто сон, сейчас я открою глаза и ...» Голоса не исчезали. Тихий, сдавленный плач за дверью становился отчётливее. 

Она не знала, что именно там происходит. Не могла знать. Но всем своим существом, каждой клеточкой, каждой молекулой ДНК: это тот самый миг. 

Из углов начали выползать пауки. 

Сначала Белла подумала, что это игра света - лунные блики, пробивающиеся сквозь неплотно задёрнутые шторы, всегда создают причудливые тени. Но тени не двигаются вот так. Медленно. Целенаправленно. Неумолимо. 

Они появлялись из плинтусов, из-за шкафа, из тёмного проёма приоткрытой двери в гардеробную. Маленькие, размером с пятак, и крупные, с детский кулак. Их тонкие, волосатые ножки бесшумно переступали по паркету, и от этого беззвучия хотелось выть. Чёрные гладкие тельца поблёскивали в лунном свете, а на спинках у каждого пульсировали красные пятна - яркие, будто светящиеся изнутри, словно маленькие раны или открытые глаза. 

Они двигались к кровати. Медленно, но неотвратимо. Белла смотрела на них, и крик застревал в горле ледяным комом. Она не могла пошевелиться, не могла зажмуриться, не могла даже дышать. Она просто смотрела, как первая волна чёрных тел перетекает через порог, как их красные пятна пульсируют в унисон с её сердцем - или её сердце пульсирует в унисон с ними, она уже не понимала. 

Сейчас что-то случится. 

Мысль пришла откуда-то со стороны, чужая, холодная, но до жути правильная. Пауки знали. Они всегда знали. Они приходили не просто так - они приходили перед тем, как мир рушился. 

Что-то, что с огромной вероятностью изменит её жизнь. 

Первый паук коснулся передней лапкой одеяла, и Белла наконец смогла зажмуриться. Изо всех сил, до искр в глазах, до боли в веках. Она считала про себя, как учил когда-то папа: «Раз, два, три, четыре, пять - вышли паучки гулять». Детский стишок, глупый, неуместный сейчас, но это было единственное, что удерживало её на краю паники. 

Где-то за дверью всхлипнула Ляйсан. Громче, чем раньше. Отчётливей. И почти сразу - глухой удар, от которого, кажется, дрогнули стены. 

Пауки замерли. 

А потом Белла открыла глаза и увидела, что комната пуста. Ни одного паука. Только лунный свет на полу и её собственное отражение в тёмном стекле шкафа - девочка с кудрявыми волосами и белыми, как мел, губами. 

Но тишина за дверью стала другой. Тяжёлой. Окончательной. 

Что-то случилось. 

*** 

Каждый день Ляйсан был похож на предыдущий - выверенный, аккуратный, как ноты в разученной мелодии. 

Утром она вставала раньше всех. Пока город за окном только начинал потягиваться в предрассветной дымке, Ляйсан уже колдовала на кухне: кастрюлька с кашей булькала на плите, шипела яичница, тостер выстреливал поджаренными тостами. Она готовила завтрак и гладила одежду - мужу рубашку, Белле блузку, обязательно свежую, с идеально отутюженными стрелками на рукавах. Мелочь, но Ляйсан знала: в мелочах либо порядок, либо хаос. Она выбирала порядок. 

Когда просыпался Марк, всё остальное отступало. Она кормила его, заботливо вытирала испачканное в пюре лицо, ворковала над ним, пока он гукал и тянул пухлые ручки к её волосам. Немного играла - ровно столько, сколько нужно, чтобы малыш набесился и устал, - а потом аккуратно сажала в манеж. С игрушками, с погремушками, с мобилем над головой, который крутился и играл незатейливую мелодию. 

Затем Ляйсан красилась. Не спеша, тщательно, как делают это женщины, для которых ухоженность - не роскошь, а норма жизни. Тональный крем, тени, тушь - лёгкий макияж, почти незаметный, но делающий лицо свежим и отдохнувшим. Потом принималась за квартиру: пылесос, тряпка, полироль для мебели, чистые полотенца в ванной. Всё блестело, всё пахло чистотой и лавандой. 

До прихода мужа она занималась своими делами. Читала, листала журналы, могла посмотреть сериал или просто сидеть у окна с чашкой чая, глядя, как за стеклом течёт чужая жизнь. Иногда звонила подругам, иногда примеряла наряды перед зеркалом, иногда ничего не делала - просто отдыхала от бесконечной женской карусели «надо». 

Ближе к ночи, когда Марк уже наедался последний раз перед сном и начинал клевать носом, Ляйсан переодевалась. Из домашнего трикотажа и мягких кофт она превращалась в другую женщину — ту, что выходила на сцену. Платье, каблуки, идеальная укладка, блеск на губах. Она целовала мужа, заглядывала в манеж к уже спящему сыну, махала рукой Белле и уходила в ночь. 

Возвращалась часов через десять, когда город уже замирал в предрассветной тишине, снимала туфли у порога и бесшумно пробиралась в спальню, чтобы через пару часов снова вставать к плите. 

Тот день начинался точно так же. 

Кастрюля булькала на плите - овсянка с яблоками, как любил Марк. Утюг скользил по ткани - сегодня Белле в универ, рубашка должна быть безупречной. Детский смех разносился по дому - Марк обнаружил, что, если бросить игрушку на пол, она смешно стукается и катится, и теперь требовал, чтобы мама поднимала снова и снова. 

— Белла, - Ляйсан выглянула из кухни, вытирая руки о полотенце. - На работу попросили прийти чуть раньше. Присмотришь за Марком? Час, может, полтора. Я быстро. 

Белла кивнула, отрываясь от конспектов. Марк уже тянул к ней руки с манежа, требуя продолжения игры в «брось-подними». 

— Конечно, - улыбнулась она. - Иди, мы тут сами справимся. 

Ляйсан чмокнула её в макушку, быстро собралась и ушла. Щёлкнул замок, стихли шаги на лестнице, и в квартире остались только Белла, Марк и тихое гудение холодильника на кухне. 

Никто из них не знал, что этот обычный день - последний обычный день в их жизни. 

В баре Ляйсан как обычно прошла в гримёрку - маленькую, но уютную комнатку с огромным зеркалом в лампочках, какие бывают только за кулисами. Она накрасилась, переоделась, привычно скользя руками по тканям, которые для неё подбирал Руслан. Каждый её образ готовился лично директором: он знал её фигуру, знал, как выгодно подать, знал меру. В его нарядах не было ничего откровенно развратного - никаких откровенных декольте или разрезов до бедра, - но выглядела Ляйсан всегда эффектно. И да, чертовски сексуально. Это была та самая тонкая грань, когда одежда не раздевает, а подчёркивает, дразнит, обещает, но оставляет простор для воображения. 

Сегодня Руслан сам навестил её до выхода. 

— Добрый вечер, Ляйсан. Не помешал? - осторожно приоткрыв дверь, спросил директор. Он всегда стучал, всегда спрашивал, всегда соблюдал дистанцию - за это она его и ценила. 

— Здравствуй, Руслан, - Ляйсан обернулась от зеркала. - Я переоделась, заходи. 

Он вошёл, прикрыл за собой дверь и остановился в паре шагов, заложив руки за спину. По лицу видно - дело серьёзное. 

— Сегодня в зале сидит важный спонсор, - без предисловий начал Руслан. - Если ему всё понравится, мы получим огромное финансирование. Я говорю о таких деньгах, которые поднимут бар на совершенно другой уровень. 

Ляйсан молчала, продолжая поправлять макияж, но краем глаза следила за его отражением в зеркале. 

— Поэтому, если он попросит что-то спеть, не отказывай, - Руслан говорил тихо, но твёрдо. - Я знаю, что ты так не делаешь, обычно у нас график и никаких левых заявок. Но это действительно важно. Очень важно. 

Она выдержала паузу, потом хитро улыбнулась, надевая серёжку: 

— Я поняла. Но при условии, если я получу надбавку. 

Руслан фыркнул, качая головой: 

— Кто бы сомневался, что ты первым делом подумаешь о деньгах. - Он помолчал, потом спросил уже другим тоном, теплее: - Кстати, как дети? Белла, Марк? 

Ляйсан вздохнула, и лицо её на миг потеряло сценическую маску, став просто лицом уставшей матери: 

— В последнее время Марк плохо спит. Наверное, колики или зубы. Педиатр сказал, что это нормально, так что я не сильно переживаю. Но укачивать приходится часами. - Она помолчала. - А Белла уже взрослая и самостоятельная. Учится хорошо, помогает мне постоянно. Правда, загорелась идеей поступить на психологию. Я ей говорю: «Дочка, с психологией в нашей стране много не заработаешь». Но она стоит на своём. Упрямая, вся в отца. 

— Упрямая девчонка, - согласился Руслан. - Но в любом случае это её выбор. Пусть пробует, ошибается, ищет. - Он помолчал, потом внимательно посмотрел на неё. - Ещё раз спрошу тебя, Ляйсан. Ты уверена, что тебе не нужен отпуск? Ты выглядишь уставшей. Мы найдём, кем подменить на пару недель. 

Она покачала головой, поправляя причёску: 

— Нет, не нужен. Кто в этой пивнухе петь будет, если не я? 

— Пивнухе? - Руслан притворно обиделся. - Так мой бар ещё не оскорбляли. Хотя, - он оглядел гримёрку, за дверью которой глухо гудел зал, - отчасти так и есть. 

Он посмотрел на наручные часы и присвистнул: 

— Оу. Так, мне пора. Удачи тебе. 

— Удачи, - кивнула Ляйсан, уже снова глядя в зеркало. 

Руслан вышел, и она осталась одна. Докрасила губы, поправила платье, глубоко вздохнула, настраиваясь. Через несколько минут она выйдет на сцену, и зал затихнет, потому что голос Ляйсан умел заставлять людей молчать и слушать. 

Через несколько часов она снова была в гримёрке. Выступление прошло отлично - зал аплодировал, Руслан из-за стойки показал поднятый большой палец. Ляйсан устало стягивала платье, оставшись в одном белье, когда дверь открылась без стука. 

Она едва успела схватить футболку и натянуть через голову, как в комнату уже шагнул мужчина. Тот самый. Марат Газимович. 

Он был пожилым, но ухоженным — дорогой костюм, холёные руки, седина на висках. Но глаза... глаза были холодные, как у тигра, высматривающей добычу. Во рту, когда он ухмыльнулся, блеснул золотой зуб. 

— Мне очень понравилось твоё выступление, милая, - произнёс он вальяжно, разглядывая её так откровенно, будто она стояла перед ним голая. А она, по сути, почти и стояла - в одной футболке, без штанов, с платьем в руках. 

Ляйсан похолодела. Она знала это имя - Марат Газимович. О таких персонах Руслан предупреждал не раз: связи, деньги, опасные знакомства. С ними нужно быть осторожной и тщательно подбирать выражения. Но адреналин ударил в голову раньше, чем включился разум. 

— Прошу прощения, Марат Газимович, - выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Не могли бы вы выйти из гримёрки, чтобы я смогла переодеться? 

Он усмехнулся, шагнул ближе. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то ещё - сытостью, властью, вседозволенностью. 

— Дорогая, — его голос стал тише, но от этого страшнее. — Тут я говорю, что и как делать. Поэтому одевайся, не одевайся - мне плевать. Буду ждать тебя у парадного входа. 

Он развернулся и вышел, даже не взглянув на неё ещё раз. 

Ляйсан стояла, сжимая платье в побелевших пальцах. Злость накатила горячей волной - на него, на себя, на ситуацию. Дрожащими руками она натянула штаны, засунула вещи в сумку, схватила пальто. Через чёрный ход - только через чёрный ход, мимо кухни, мимо подсобок, на улицу, где стояла её машина. 

Такие случаи бывают в подобных заведениях. С подобными людьми. К счастью, редко. Но бывают. 

Сев в машину и заперев двери, Ляйсан выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись на руле. 

— Попрошу у Руслана компенсацию, - вслух сказала она, чтобы успокоиться. - За моральный ущерб. Пусть раскошеливается, раз приглашает таких...  

Она не договорила. Завела мотор и выехала с парковки, даже не взглянув в сторону парадного входа, где её, вероятно, всё ещё ждал золотозубый Марат Газимович. 

Домой. Скорее домой, к Марку, к Белле, к Эльдару. Туда, где безопасно. 

Вернулась домой Ляйсан раньше обычного, поэтому застала семью не спящими: Эльдар читал на диване какую-то техническую документацию, Белла копалась в своём ноутбуке за кухонным столом, а Марк уже сопел в своей кроватке, утомлённый дневной беготнёй. 

Они вместе поужинали - Ляйсан разогрела суп, который сварила днём, Эльдар нарезал хлеб, Белла рассказывала про очередную сложную тему по биологии. Обычный вечер. Спокойный. Почти счастливый. Потом разошлись по комнатам. 

Ляйсан долго не могла уснуть - ворочалась, вспоминала золотой зуб, наглый взгляд, его пальцы на дверном косяке. Эльдар уже дышал ровно, провалившись в сон с лёгкостью человека, который привык вставать ни свет ни заря. Под утро, когда Ляйсан наконец задремала, её разбудил телефон. 

Звонок. Два гудка - сброс. 

Она моргнула в темноту, потянулась к тумбочке. Экран вспыхнул: сообщение от Руслана: «Срочно открой дверь!». 

Сердце пропустило удар. Ляйсан села на кровати, накинула шёлковый халатик - тот самый, невесомый, с кружевом по краю, подаренный Эльдаром на один из праздников - и на цыпочках выскользнула в коридор. 

Она доверяла Руслану. Они дружили ещё со школьных времён, когда он был просто Ростиком с разбитыми коленками, а она - девчонкой, которая первой начала петь в школьном хоре. Через столько лет, через столько всего - он никогда не подводил. Никогда. 

Поэтому она повернула ключ, не глядя в глазок. 

Ручка опустилась сама - резко, сильно. Дверь распахнулась, и Ляйсан увидела сначала его. Марата. С золотым зубом в ухмылке. А потом, ниже - на лестничной клетке, на бетонном полу - тело. 

Руслан лежал лицом вниз, неестественно вывернув руку. Кровь. Она ещё не успела засохнуть, блестела в тусклом свете лампочки на лестнице. 

— Ты думала, сможешь так легко сбежать от меня, крошка? - голос Марата сочился высокомерием, сытостью, уверенностью хищника, который загнал добычу. 

Ляйсан рванула дверь на себя, но он уже шагнул вперёд, в коридор, в её дом, туда, где за тонкими стенами спали её дети. Дверь с глухим стуком ударилась о стену. 

— Я слышал, у тебя тут спят дети, - прошептал он, наклоняясь к самому её уху. Голос был настолько мерзким, настолько страшным в своей спокойной уверенности, что у Ляйсан подкосились ноги. Она повалилась на пол, спиной вжимаясь в стену, но он нависал сверху, не давая вдохнуть. - Поэтому буду тише. - Его рука легла ей на плечо, пальцы сжались. 

— Буду краток, - продолжил он, наклоняясь ещё ниже. Его лицо было в сантиметре от её лица, дыхание - сладковатое, с привкусом дорогого алкоголя - обжигало щёку. - Мне нужна ты. Твой голос. Твоё тело. И так уж устроено, что если я чего-то хочу, то получаю это немедленно. - Он усмехнулся, глядя, как она дрожит. - Ты не только заставила меня ждать. Ты ещё очень сильно меня разозлила. 

Его пальцы скользнули по её плечу, аккуратно, почти ласково сдвигая тонкий шёлк халата. Ткань сползла, открывая кожу. Ляйсан зажмурилась. 

Внутри всё кричало. Не за себя - за них. За Марка, который спал в своей кроватке и видел, наверное, какие-то младенческие сны. За Беллу - впечатлительную, ранимую, тонкую, как струна. Если она увидит это... если увидит... девочка не выдержит. Сломается. А Белла уже не ребёнок, она всё понимает, всё осознаёт, каждое унижение матери будет проживать как своё собственное. 

Только не она. Только не Белла. 

Марат прикоснулся своими колючими, обветренными губами к её шее. Поцеловал - медленно, смакуя. Потом ещё раз, спускаясь ниже, к ключицам. Его рука скользнула по груди, забираясь под халат. Ляйсан затрясло - от омерзения, от страха, от бессилия. К горлу подкатила тошнота, обжигающая, неудержимая. Она сглотнула, сжала челюсти, но внутри всё выворачивалось наизнанку. 

Когда его пальцы добрались до пояса, до того места, куда он не имел права прикасаться, за его спиной появилась тень. 

Эльдар. 

Ляйсан не видела его лица - только силуэт, тёмный, массивный, за спиной Марата. Но то, как он стоял, как дышал, как сжались его кулаки - она чувствовала кожей. В воздухе запахло яростью. Не той, бытовой, когда тапок не на месте или ужин подгорел. Другой. Древней. Звериной. 

Марат даже не успел обернуться. 

Эльдар не думал. Не оценивал. Не считал последствия. Он просто схватил первое, что попалось под руку в прихожей - тяжёлую статуэтку, которую Ляйсан купила на прошлой неделе на ярмарке, потому что «она так красиво отражает свет» - и со всей силы обрушил её на голову спонсора. 

Звук был глухой, влажный, тошнотворный - как будто ломается что-то живое, мокрое, хрупкое. 

Марат обмяк. Рухнул на пол, даже не вскрикнув. Ляйсан отшатнулась, вжалась в стену, глядя, как из-под его головы медленно, неумолимо расползается тёмное пятно. Алое. Вязкое. Оно растекалось по паркету, впитывалось в швы между досками, ползло к порогу, к телу Руслана, которое всё ещё лежало там, на лестнице. 

Запахло железом. Тяжёлым, тошнотворным, густым. 

Эльдар стоял над телом, тяжело дыша, сжимая в руке осколок горлышка от вазы. В его глазах всё ещё горела та самая ярость, но теперь к ней примешивалось что-то другое. Осознание. Ужас. Понимание, что обратного пути нет. 

В квартире повисла тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Только где-то за стеной, в детской, тихонько всхлипнул во сне Марк и снова затих. 

*** 

Наутро Изабелла выбежала из комнаты, чтобы проверить, всё ли в порядке. Ночью она не решалась даже пошевелиться, пусть и взрослая девочка, но монстров ещё боится. Ей в нос дал ужасный запах хлора, который тут же вернул её в реальность. 

 Белла быстро обошла все комнаты, но взрослые словно исчезли. Марк мирно спал в своей уютной кроватке, не подозревая о тревогах, которые охватили его старшую сестру. Она посмотрела на часы - пора было собираться в университет, но что-то внутри неё подсказывало, что сегодня это не произойдёт. Сердце Изабеллы забилось быстрее, а в голове начали роиться тревожные мысли. 

На телефоны никто не отвечал, отчего на Беллу накатила паника. Она придумала себе все возможные варианты событий и это пугало её ещё сильней. Вскоре проснулся Марк, который хотел есть, поэтому Белла быстро навела смесь и покормила брата, чем отвлеклась от стресса. 

Немного успокоившись, девушка заметила на холодильнике записку. Подчерк был широким и небрежным. Буквы явно были написаны в спешке. 

(Картинка письма с текстом: «Белочка, позаботься о Марке. У нас появилось очень срочное дело. На телефон не звони, туда, куда мы едем нет связи. Закажи себе покушать, ты знаешь, где денежки. Любим) 

— Белочка… 

Именно так называл её папа с самого детства. В подростковом возрасте Белле перестало нравиться это прозвище, но сейчас оно принесло небольшое спокойствие. 

Ляйсан вернулась почти через пару дней. На вопросы дочери она отвечать не торопилась. Лишь медленно разделась и бездумно поплелась на кухню. Женщина села за стол и, опустив голову, направила свой взгляд, пустой и стеклянный, на скрещенные руки. 

— Где папа? С ним всё хорошо? - обеспокоенно спросила Белла, качая на руках Марка. 

Она чувствовала: что-то не так. Нутром, каждой клеточкой, тем звериным чутьём, которое обостряется, когда мир вот-вот рухнет. Она надеялась услышать обнадёживающий ответ, но женщина молчала. 

Ляйсан подняла голову. Взгляд её остался таким же пустым, стеклянным, но на лице натянулась нервная улыбка - кривая, чужая, неживая. 

— Папу арестовали... 

— Что? - Белла покачнулась, едва не уронив брата. - За что? 

— Скажем так... его подставили. - Ляйсан говорила механически, будто читала заученный текст. - Но сделали это настолько чисто, что никаких доказательств его невиновности просто нет. 

Мир вокруг Беллы схлопнулся. 

Грудь сжало невидимым обручем, будто сердце сдавили ледяные тиски. Воздух кончился. Пол ушёл из-под ног. И в тишине, которая повисла в комнате, она услышала его - противный шёпот, проникающий в каждую клеточку, заставляющий кровь стынуть в жилах. 

Из тёмных углов комнаты начали выползать пауки. 

Их тела блестели, как капли ртути, перекатывались по паркету тихо, неумолимо. На брюшках алели зловещие пятна - тонкие, словно песочные часы, отсчитывающие последние секунды прежней жизни. Эти пятна пульсировали. Медленно. Тягуче. В такт сердцебиению, которое сейчас пыталось разорвать грудную клетку. 

«Что ты будешь делать, девочка?» 

Шёпот заполнял голову. 

«Ты так хотела узнать правду? Ты думала, она сделает тебя сильнее? Смотри. Смотри, что бывает с теми, кто её узнаёт.» 

Белла зажмурилась. Прижала Марка крепче. Считала про себя: раз, два, три, четыре, пять... 

Когда открыла глаза - пауки исчезли. Но знание осталось. 

Ни в тот день, ни в последующие Ляйсан не говорила ни об Эльдаре, ни о спонсоре, ни о том, что произошло той ночью. Она молчала, как молчат люди, которые уже всё похоронили внутри. 

Эльдару присудили убийство, совершённое при превышении пределов необходимой обороны. Два года строгого режима. Для Беллы это звучало как приговор, но она ещё надеялась - два года не вечность, два года можно пережить, два года пролетят, и папа вернётся. 

Он не продержался там и месяца. 

Позже Белла узнала: тот спонсор, Марат Газимович, был не просто влиятельным человеком. Он был фигурой, за которой стояли люди, для которых слова «честь» и «кровная месть» - не пустые звуки. Для них он был не просто боссом. Он был кумиром, идолом, символом. И когда его не стало, испытали ту же слепую, животную ярость, что и фанаты, теряющие своих богов. 

Только боги не умирают в луже собственной крови на чужом пороге. 

Эльдар продержался три недели. Официальная версия - несчастный случай, драка в столовой, летальный исход. Неофициально... Белла предпочитала не знать деталей. Потому что детали убивают последнюю надежду, а без надежды жить нельзя. 

Но пауки знали. Они всегда знали. И приходили по ночам напомнить. 

Ляйсан долго тосковала по любимому, но ради детей старалась держаться. Ночью она тихо плакала в подушку, скрывая боль от семьи. С утра же её лицо оставалось невозмутимым, хотя глаза больше не светились прежним огнём. 

В бар она больше не приходила. Руслан, понимая её чувства, не настаивал. Он часто навещал её, дарил подарки детям. 

Для Беллы суды, приговоры, а вскоре и смерть отца стали сильным ударом. Пауки снова начали вылезать отовсюду. Казалось, будто их красный пятна пульсировали ярче, а их шёпот стал громче: «Ты всё ещё хочешь знать? Он бросил тебя. Пока ты не примешь неизбежное, мы будем оплетать тебя паутиной. Ты никогда не вырвешься. Ты никогда не увидишь его снова».  

Она провалилась. 

После похорон отца Белла провалилась. На полгода. Она плохо помнила это время - только пауков по ночам, холодный чай на столе и Ляйсан, которая заходила в комнату и молча уходила. Потом, сама не зная как, она выползла. Вернулась в универ. Начала есть. Даже записалась на ушу - чтобы найти гармонию и не думать. 

Пауки падали вместе с ней. Они кружили вокруг, касались волос тонкими лапками, шептали: «Мы же говорили. Мы же предупреждали». Белла не отвечала. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что разговаривать с теми, кто прав, - слишком больно. 

Походы к психотерапевту сначала не давали результата, но через полгода Белле явно стало лучше, несмотря на её всё ещё костлявое, исхудавшее тело, она вернулась к учёбе, начала снова набирать вес и нашла себя в ушу, кроме того, она стала больше интересоваться психиатрией. 

Время ускорилось. К концу третьего курса Белла поняла: она здесь лишняя. В квартире, которая когда-то была её домом, теперь жили Ляйсан, Марк и Руслан - тень, незаметно вросшая в их семью. 

Ляйсан больше не замечала её. Сначала Белла думала - пройдёт. Потом перестала думать. 

К четвёртому курсу она собрала рюкзак и ушла. Не прощаясь. Взяла паспорт, зачётку, ноутбук, фотографию мамы - всё, что помещалось в одну сумку. Остальное оставила там, где это уже не имело значения. 

Однажды пришло уведомление из банка. 

Белла стояла в очереди в университетской столовой, когда телефон завибрировал. Она машинально глянула на экран - и замерла. 

«Зачисление: 2'230'000 ₽. Сообщение: с продажи квартиры. Живи счастливо!» 

Деньги. Много. Столько, что хватило бы на первый взнос за студию или на пару лет безбедной жизни. Ляйсан продала квартиру. Ту самую, где Белла выросла, где папа учил её кататься на велосипеде в коридоре, где на обоях остались каракули пятилетней Беллы. Продала и отправила ей долю — будто отрезала последнюю нить, будто закрывала гештальт. 

Белла смотрела на экран, и внутри было пусто. Ни обиды, ни злости, ни благодарности. Только странное, леденящее облегчение. Теперь точно всё. Теперь можно не возвращаться. 

Она перевела деньги на накопительный счёт, убрала телефон в карман и взяла поднос с обедом. Жизнь продолжалась. 

Деньги от проданной квартиры так и лежали на накопительном счёте - Белла не трогала их, словно боялась, что вместе с ними исчезнет последняя связь с прошлым. Жила на стипендию и подработки, снимала крошечную комнату в «двушке» с вечно готовящей борщи соседкой и привыкла к мысли, что теперь она сама по себе. 

Университет пролетел незаметно - сессии, курсовые, бессонные ночи перед экзаменами, редкие встречи с одногруппниками в кафешках. Она не искала друзей, не ходила на вечеринки, не влюблялась. Просто училась. Закончила с хорошим дипломом и чувством, что внутри зияет огромная дыра, которую надо чем-то заполнить. 

На объявление о стажировке в центре психологической помощи подросткам наткнулась случайно - листала ленту в ночной бессоннице и вдруг поняла: вот оно. 

Через неделю она уже сидела в маленьком кабинете с выцветшими обоями и слушала первую исповедь семнадцатилетней девочки, которая резала себя, потому что «так хоть что-то чувствую». Белла слушала и кивала, а внутри что-то щёлкало, вставало на место. 

Параллельно она проходила программу переподготовки - вечерами, после работы, когда глаза слипались, а голова гудела от чужих трагедий. Снимала квартиру - теперь отдельную, маленькую студию на окраине, и каждый вечер возвращалась в тишину, где можно было наконец выдохнуть. 

Адская работа. К девушке на сеансы приходили дети и подростки с серьёзными психологическими травмами. Некоторые из них чахли на глазах, но Белле удавалось вдохнуть в них жизнь. В то время она даже перестала слышать шёпотом своих пауков. 

На второй год практики, когда Белла уже доросла до полноценного психотерапевта и вела собственные приёмы, в её кабинете появился новый пациент. 

Ему было около семнадцати - тот самый возраст, когда мир кажется либо бесконечным, либо рухнувшим окончательно. Для Глеба он рухнул. Парень стал свидетелем смерти своей девушки - не просто смерти, а того самого страшного, невозможного момента, когда любимый человек перестаёт быть человеком и становится телом. Он нашёл её. Бездыханную, окровавленную, уже чужую. 

Белла работала с ним полгода. 

И всё это время ей казалось, нет, она верила, она почти молилась, - что Глеб выкарабкается. Парень начал полноценно питаться, ведь раньше его мама жаловалась, что он похудел до состояния тени. Сменил причёску, перестал носить бесконечный чёрный балахон, в котором прятался от мира, и пришёл однажды в светлой рубашке. В его глазах появился тот самый огонёк, который Белла так ждала. Речь стала спокойной, раскрепощённой - он шутил, строил планы, говорил о будущем. 

Она расслабилась. Позволила себе выдохнуть. 

Глеб покончил с собой через две недели после того, как они закрыли его терапию. 

Своё прощальное письмо он посвятил Белле. Не родителям, не друзьям - ей. Исписанный от руки листок, где он благодарил её за тепло, за надежду, за то, что она единственная, кто слушал, не перебивая. Просил не винить себя и обещал с небес стать её хранителем. 

Белла читала это письмо, и мир вокруг терял краски.  

Здравствуйте, Белла Эльдаровна. 

Я пишу это письмо, чтобы вы знали: вы тут ни при чём. Совсем. Вы делали всё правильно, и я правда благодарен вам за эти месяцы. Вы хороший специалист. Просто некоторые ошибки нельзя исправить. А я - ошибка. Сбой в программе, которую никто не сможет отладить. 

Я слушал вас. Правда. Я понимал всё, что вы говорили про надежду, про будущее, про то, что боль уходит. Но я уже всё решил. Давно. Ещё до того, как к вам пришёл. И наши встречи... они были лучшей частью этих последних месяцев. Мне нравилось, как вы искренне радовались, когда я говорил, что поел или вышел гулять. Вы думали, я выздоравливаю. Вы говорили, что у меня глаза заблестели. 

Простите, что обманул. Глаза блестели не от того, что мне становилось легче. Они блестели от того, что я наконец-то понял: я не отступлю. Я иду до конца. И от этого мне становилось спокойно. 

Вы знаете, как я любил её. Мы говорили про это. Вы сказали, что не испытывали такого, и я очень надеюсь, что однажды вы поймёте, о чём я. Это чувство сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее всего. 

Если небеса правда существуют, я сделаю всё, чтобы вас там подстраховать. Не знаю, дадут ли мне крылья, но я буду рядом. Обещаю. Если станет совсем тяжело - просто поднимите голову. Я буду там. Может, облаком, может, ветром, может, просто дурацкой мыслью в голове. Но я буду. 

Маме передайте, что я её очень люблю. Хотя она, наверное, первая прочитает это письмо. Мамуль, прости, что так вышло. Ты самая лучшая, но сердце тянет к ней. Я знаю, папа за тобой приглядывает, раз уж я выбрал охранять другого человека. Надеюсь, мы там с ним ещё на рыбалку сходим. Когда-нибудь. 

Не вините себя. Пожалуйста. Я сам выбрал этот путь. Слишком упрямый, да? Просто иногда любовь - это не то, что лечат разговорами. Иногда любовь - это то, за чем идут до конца. 

Спасибо вам за всё. 

Ваш Глеб 

После того, что случилось с Глебом, Белла не могла оставаться в центре. Каждый раз, заходя в свой кабинет, она видела его - сидящего на том самом стуле, в той самой светлой рубашке, с тем самым спокойным голосом, который так её обманул. Она написала заявление «по собственному желанию», собрала вещи и ушла, даже не попрощавшись с коллегами. 

Месяц она провела в полном одиночестве. 

Задёрнутые шторы, холодный чай, немытая посуда в раковине. Она почти не выходила из квартиры - только в магазин за самым необходимым, и то под вечер, когда меньше шансов столкнуться с соседями. Лежала на диване, смотрела в потолок и пыталась понять, где именно ошиблась. Почему не увидела. Почему поверила, что светлая рубашка и новая причёска значат выздоровление. Почему вообще решила, что может помогать людям, если не смогла помочь самому главному своему пациенту. 

Пауки вернулись. Они выползали из углов по ночам, и Белла уже не пыталась их прогонять. Просто лежала и смотрела, как их красные пятна пульсируют в темноте в такт сердцебиению. 

Осознание того, что деньги не сыплются с неба, пришло не сразу. Сначала закончились сбережения, потом пришло уведомление от хозяйки квартиры - задержка по оплате третью неделю. Белла посмотрела на экран телефона, потом на пустой холодильник, потом на себя в зеркало - осунувшуюся, чужую, с тёмными кругами под глазами. 

Реальность вернулась. Жёсткая, холодная, беспощадная. Она устроилась на работу в забегаловку неподалёку - маленькую точку с фастфудом, где пахло прогорклым маслом и вечно орал телевизор, подвешенный под потолком. Белла стояла за кассой, принимала заказы, улыбалась по требованию начальницы и ненавидела каждую минуту своей жизни. Денег платили мало, но на оплату квартиры и дошираки хватало. Пока хватало. 

Однако её усилия не увенчались успехом. Спустя год не очень усердной работы - Белла не врала себе, она правда работала спустя рукава, потому что внутри всё давно перегорело - её уволили. Начальница, полная женщина с перманентно недовольным лицом, вызвала её в подсобку и без злости, но твёрдо сказала: «Ты нам не подходишь, Белла. Ищешь не здесь. Сама знаешь». Рассчитали, отдали трудовую, даже выходное пособие выписали - по-человечески, без скандала. 

Белла оказалась в трудной ситуации. Работы не было. Денег на оплату квартиры - тоже. Хозяйка, женщина пожилая и принципиальная, два месяца шла навстречу, терпела задержки, но на третий позвонила и сказала коротко: «Или платишь завтра, или выметайся. Я не благотворительная организация». 

Завтра не наступило. 

Белла собрала только важные вещи. Рюкзак - тот самый, с первой поездки к отцу. Джинсы, пара футболок, толстовка, ноутбук на последнем издыхании, фотография мамы, которую она так ни разу и не видела вживую, и письмо Глеба. Всё. 

Она обвела взглядом пустую квартиру - чужую, не ставшую домом, пропахшую одиночеством и дошираками. Закрыла дверь, положила ключи в почтовый ящик, как договаривались, и вышла на улицу. 

Осенний ливень хлестал по лицу, холодный, злой, бесконечный. 

Изабелла просто растворилась в нём. Потому что держаться больше не имело смысла.