Глава 17. Плохой день. Очень плохой. Всё, что ты знала, сгорело

Аня проснулась от того, что тело не хотело жить.

Не «не хотелось». Не хотело - по-настоящему. Будто её собрали из мокрого песка и забыли склеить.

Голова гудела, горло саднило, колено - то самое, которым она год назад приложилась о бордюр, - отозвалось тупой, тягучей болью.

Она лежала и смотрела в потолок.

«Ну? Это всё? Я же проснулась. Я же теперь осознанная».

Потолок молчал. Как и в прошлый раз.

---

К одиннадцати отменили съёмку детского праздника. «Нашли более подходящего фотографа». Аня сказала «спасибо» - и поняла, что не помнит, когда ела.

В полдень написал Макс. Три строчки, точка: «так будет лучше для нас обоих». Не прощаясь.

К часу подняли аренду за квартиру. К двум банк заблокировал карту. К трём у неё было тридцать девять - и она не помнила, как дошла до аптеки.

К вечеру Аня лежала на полу в коридоре. До кровати было далеко, а пол - прохладный и честный.

«Вот и всё. Всё, во что я верила, сгорело. Сознание — река? Кто строит русло? Да я сейчас до кухни не дотеку».

---

На подоконнике сидел Глюк.

Просто сидел. Жёлтые глаза, хвост трубой, вид человека, который зашёл по делу и не собирается помогать.

Раньше она бы с ним поговорила. Сейчас сил не было даже на это.

Мысль пришла сама, как записка: физическая боль - это факт. Страдания в голове - лишь история об этом факте. Факт лечат в больнице.

Аня посмотрела на кота. Кот посмотрел на неё - и ушёл. Как всегда, не попрощавшись.

---

Она встала. Дошла до двери соседки. Постучала.

- Марина, мне плохо. Помоги.

Марина открыла и посмотрела так, будто Аня призналась в чём-то постыдном. В её мире просить помощи - расписываться в слабости.

- Ты выглядишь…

- Знаю. Мне нужен врач. Дай телефон, мой сдох.

Марина дала. Даже не спорила. Обидно.

---

Врач пришла через час. Капельница, таблетки, грелка на колено.

- Банальная вирусная инфекция плюс переутомление. И невроз. Вы давно так живёте?

- Как?

- На пределе. Не спите. Не едите. - Женщина глянула поверх очков. - Организм - не философский трактат. Это тело. Ему нужны сон, вода и суп. Остальное - потом.

Аня вспомнила, что почти две недели работала без выходных: в детской студии был завал, ела она урывками и чем придётся, а шумные дети порой испытывали её терпение на прочность. Каждый вечер она чувствовала себя совершенно вымотанной - и всё равно убеждала себя, что надо потерпеть ещё немного.

Хотя могла попросить подмену. Могла просто взять выходные.

Аня прислушалась к себе. Раньше в такие минуты здесь всегда звучали голоса:

«Сама виновата. Слабая. Надо было собраться».

Странно. Но они не пришли. Или пришли - и сразу ушли, как прохожие, которых никто не приглашал в дом.

«Я устала. Мне нужен отдых. Это не слабость и не повод себя ругать».

И впервые за много месяцев Аня не стала себя отчитывать. Ни за то, что заболела. Ни за то, что попросила о помощи. Ни за то, что не справляется одна.

Она просто лежала. Дышала. Пила чай, который принесла Марина. И позволяла себе ничего не решать хотя бы сегодня.

Потом мысли выстроились сами. Словно ждали, пока она перестанет спорить.

Она медитировала - и ей стало легче.
Она обратилась к врачу - и ей стало ещё легче.
Она могла отдохнуть - и это тоже помогло бы.

Не одно вместо другого. Всё вместе. Вера - не отказ от помощи и не требование терпеть до последнего. Иногда доверие к жизни начинается с простого решения: остановиться, взять выходные и позаботиться о себе.
---

Утром всё ещё было плохо. Но чуть меньше. И этого хватало.

Вечером она зашла к Антону.

- Выглядишь как человек, который что-то пережил, - сказал он, ставя чашку.

- Пережила. И знаешь что? Тело важнее философии.

- Дошло?

- Дошло. - Аня взяла чашку. - Боль - не наказание. Просить помощи - не поражение. А если совсем плохо - сначала суп, потом вселенные.

- Звучит как новая религия.

- Так и есть, - сказала она. И впервые за день улыбнулась.

---

Дома на подоконнике сидел Глюк, будто и не уходил. Смотрел.

Аня не стала спрашивать. Просто кивнула ему - как коллеге, который тоже был на смене.

Взяла чашку. Ту самую, с трещиной.

И она по-прежнему была цела.