Кира

У Киры дома как всегда было куча вкусной еды. Тётя Инна вкусно готовила — это знали все, кто хоть раз переступал порог их квартиры. Стол ломился: пирожки с капустой, только что из духовки, тарелка с нарезанной колбасой и сыром, вазочка с соленьями, бутерброды с шпротами. Пахло так, что я забыла про все свои проблемы, едва села за стол.

— Ешь, не стесняйся, — тётя Инна поставила перед девушками ещё одну тарелку с блинчиками. — Худые обе, как спички.

Кира закатила глаза, но улыбка расплылась по лицу. Она давно перестала спорить с матерью на эту тему. Я набросилась на блины — горячие, с тонкой хрустящей корочкой, со сгущёнкой. Чай налили в большие кружки, и комната наполнилась уютным бульканьем заварочного чайника.

— Ну, рассказывай, — Кира подтянула к себе подушку и устроилась поудобнее на диване. — Что у тебя стряслось? Ты по телефону вообще ничего толком не сказала.

Я отложила вилку. Аппетит, который минуту назад казался безразмерным, вдруг притих. Она посмотрела на сестру, потом на тётю, которая делала вид, что увлечённо протирает стол, а сама прислушивалась к каждому слову.

— Помнишь Машку? — Я опустила глаза на тарелку, где остывал недоеденный блинчик.

Кира кивнула, не говоря ни слова. Она помнила. Все помнили. Маша была из тех людей, кто оставлял след — шумный, яркий, заметный. И не всегда приятный.

— Мы больше не общаемся, — Аллет сказала это тихо, словно боялась, что слова прозвучат слишком громко и окончательно. — Совсем.

Тётя Инна перестала протирать стол. Положила тряпку на спинку стула, села рядом и сложила руки на коленях. Она не спрашивала, не торопила — просто ждала. Кира, наоборот, подалась вперёд.

— Совсем-совсем? Или пока не общаетесь? — Кира знала разницу. Она сама не раз говорила «навсегда», а потом всё равно звонила.

— Совсем, — Я сжала кружку так, что пальцы побелели. — Она выбрала Давида. Машка смотрела на него и видела будущее. А я видела... — Я запнулась, подбирая слово. — Я видела, как он смотрит на неё. Как на вещь. Которую можно взять, попользоваться и отложить.

Кира молчала. Тётя Инна тоже. Только чайник тихо булькнул, словно тоже хотел что-то добавить, но не решился.

— Давид ей прямо говорил, — Я подняла глаза на сестру. — Прямо в лицо, без всяких намёков. Не женюсь, мол. Религии не совпадают. И она — слушала. Кивала. А потом всё равно бегала за ним.

Кира нахмурилась, открыла рот, чтобы что-то сказать, но промолчала. Вместо слов она просто покачала головой — медленно, будто пыталась уложить услышанное в какую-то понятную схему. Не уложилось.

— То есть он ей так и сказал? — голос тёти Инны был тихим, но в нём звенела та особенная нота, которая появлялась, когда она была не на шутку возмущена. — «Не женюсь, потому что религии разные» — и она осталась?

— Осталась, — Я кивнула. — Более того — она решила, что я завидую. Что я хочу, чтобы Машка была одна, как я. Что мне невыносимо видеть, что у кого-то счастье есть, а у меня нет.

Кира фыркнула — резко, зло.

— Классика. Сама в яму и тянет за собой того, кто пытается вытащить.

— Она не в яме, — Я вдруг вступилась, и сама удивилась этому. — Она просто... не видит. Или не хочет видеть. Давид красивый, уверенный, деньги есть. Машке кажется, что это и есть любовь. А мне кажется, что это сделка. И она — товар.

Тётя Инна встала, подошла к плите и поставила чайник обратно на огонь. Спиной к ним, но Аллет видела, как напряжены её плечи.

— Я свою дочь растила не для таких историй, — тётя Инна сказала это негромко, словно себе.

— Ну и отпусти её, — Кира пожала плечами, но в глазах её было что-то жёсткое, решительное. — Иди в новую жизнь без неё. Зачем тебе тащить за собой человека, который не хочет идти рядом?

Я молчала. Слова Киры были простыми, правильными, логичными. Они звучали как инструкция: отпусти, иди, не оборачивайся. Но внутри всё сжималось, потому что «отпусти» — это не выключатель. Нельзя просто щёлкнуть и перестать чувствовать.

— Ладно, хватит грустить, — Кира вдруг хлопнула себя по коленям и просияла, словно переключила канал. — Давай я тебя лучше познакомлю со своим парнем. Матвей. Ты его полюбишь, честное слово.

Тётя Инна обернулась от плиты и посмотрела на дочь с тем самым выражением, которое Аллет знала с детства — смесь терпения и тихого ужаса.

— Кира, ты опять? — тётя Инна покачала головой. — Ты же знакомила прошлого месяца три назад. Как его звали?

— Дима, — Кира ничуть не смутилась. — Но это было давно. Матвей — другой. Он серьёзный.

— Они все у тебя серьёзные, — тётя Инна вздохнула и вернулась к чайнику.

Я впервые за весь вечер улыбнулась — по-настоящему, не через силу. Кира всегда умела вот так: одним движением выдернуть из трясины, перевернуть разговор, заставить смотреть в другую сторону. Может, в этом и была разница между ними. Маша тянула вниз, утягивала в свою драму, в свои бесконечные «он сказал — она сделала». А Кира — Кира просто говорила: вставай, пошли, тут есть блинчики и новый парень, и мир не рухнул.

— Ладно, когда знакомишь? — Я допила чай и поставила кружку на стол.

— В субботу! — Кира подскочила на диване, поджав ноги. — День города, гуляния, толпа народа. Он позвонил утром, сказал, что будет свободен. И я подумала — почему бы нет? Пойдём, погуляем, ты с ним познакомишься. Нормально же?

Я кивнула. Суббота — это через два дня. Два дня, чтобы не думать о Маше, о Давиде, обо всём этом. Два дня — это даже хорошо.

В субботу я стояла возле местного торгового центра и ждала Киру. Был конец августа, тёплый, чуть влажный воздух пах чем-то сладким и уличной пылью. День города — всегда толпа, музыка из дешёвых колонок, дети с шариками. Я сжала в руке верёвочку от своего — синий смурфик, надутый до блеска, — и поймала себя на том, что улыбается. Белые волосы распущенны , как всегда, поверх набросила коричневую кожаную куртку на длинную белую кофту. Наряд простой, но я чувствовала себя нормально. Почти хорошо.

Кира появилась минут через десять — и не одна. Рядом с ней шёл высокий парень с тёмными волосами и спокойным, чуть ленивым лицом. Матвей. Я узнала его сразу — Кира показывала фото, хотя фото не передавали того, как он двигался. Неторопливо, уверенно, словно ему некуда спешить и незачем стараться. На нём была простая чёрная футболка и джинсы, но что-то в том, как он носил эту простоту, делало её заметной.

— Вот и мы! — Кира подбежала, обняла меня, потрепала смурфика. — Аллет, это Матвей. Матвей — это Аллет, сестра. Всё, знакомство состоялось, пошли гулять.

Матвей улыбнулся — коротко, без лишних зубов, но как-то по-настоящему. Не натянуто, не для галочки.

— Приятно, — сказал он. Голос оказался низким, чуть хрипловатым. — Кира много рассказывала.

— Врёт она, — Кира тут же ткнула его локтем в бок. — Я ничего не рассказывала. Совсем ничего.

— Ну да, — Матвей посмотрел на неё сверху вниз с таким выражением, будто давно перестал верить хоть одному её слову, но всё равно слушал. — Совсем ничего.

Я хотела что-то сказать, но тут из-за спины Матвея выступил ещё один парень. Я даже не сразу заметила его — он стоял чуть в стороне, руки в карманах, и молча наблюдал за всем с лёгкой полуулыбкой. Русые волосы, бледноватое лицо, карие глаза, которые смотрели внимательно — слишком внимательно для человека, который просто зашёл за компанию.

— А это Паша, — Матвей обернулся и кивнул в его сторону. — Мой друг. Надеюсь, не проблема, что он с нами?

Кира посмотрела на меня и чуть приподняла бровь — мол, я тоже не знала. Я пожала плечами. Чем больше народу, тем меньше внимания к каждому. Тем меньше вопросов, тем легче раствориться в толпе и просто быть.

— Конечно, не проблема, — я улыбнулась Паше. — Чем больше, тем веселее.

Паша кивнул и чуть улыбнулся в ответ — одной стороной рта, коротко. Не развязно, не навязчиво. Просто вежливо. Но глаза на секунду задержались на мне чуть дольше, чем требовала вежливость, и я почувствовала что-то незнакомое — не тревогу, не интерес, а скорее лёгкое любопытство. Как будто он тоже пытался понять, что за человек стоит перед ним с шариком-смурфиком в руке.