Операция и восстановление

Холодный воздух операционной обжег кожу, когда меня переложили с каталки на узкий металлический стол. Над головой замелькали слепящие белые лампы, сливаясь в одну бесконечную полосу света. Я пыталась сфокусировать взгляд, но всё вокруг расплывалось, превращаясь в неясные пятна и глухие, отдаленные звуки.

Врачи переговаривались между собой, их голоса доносились до меня словно из-под воды. Кто-то коснулся моего плеча, проверяя датчики, и я невольно вздрогнула от этого прикосновения. Страх перемешивался с липкой сонливостью, которая медленно затапливала сознание, вытесняя мысли и воспоминания.

— Всё будет хорошо, — произнес кто-то совсем рядом, и я почувствовала, как в вену потекли холодные лекарства.

Сон навалился внезапно, тяжёлый и неодолимый. Последнее, что я запомнила перед тем, как окончательно провалиться в темноту — это резкий запах спирта и чьи-то сосредоточенные лица в масках, склонившиеся над моим телом.

Когда я открыла глаза, первым делом почувствовала жгучую боль, которая пульсировала в районе шва. На нем лежал большой кусок льда. Комната была залита мягким вечерним светом, а в углу тихо работал увлажнитель воздуха. Я попыталась пошевелиться, но тело отозвалось глухим протестом, заставляя меня замереть и с трудом вдохнуть.

Где-то в коридоре слышались голоса медсестер . Я лежала неподвижно, глядя в потолок и пытаясь осознать, что самое страшное уже позади, но впереди ждало нечто куда более изматывающее — долгие дни восстановления.

Спина ныла нестерпимо, и каждое микродвижение отдавалось резким электрическим разрядом в позвоночнике. Я попыталась чуть-чуть приподняться, но тут же охнула, зажмурившись от вспыхнувшей боли. Тело казалось чужим, неповоротливым и бесконечно тяжелым, словно меня засыпали гранитным щебнем.

Входная дверь палаты скрипнула, и внутрь вошла молодая медсестра с планшетом в руках. Она деловито поправила белую кепку и направилась к моей кровати, чтобы проверить показатели мониторов.

— Очнулась? — сухо спросила она, не глядя на меня.

Я с трудом разомкнула пересохшие губы. Голос вышел слабым, почти неслышным, и мне пришлось повторить вопрос несколько раз, прежде чем она обратила на меня внимание.

— Подушку... — прохрипела я, чувствуя, как в горле застрял комок. — Пожалуйста, подушку под спину.

Медсестра вздохнула, подушку пока нельзя .

— Подушку, — повторила я, и на этот раз в моем голосе прорезались привычные властные нотки. — Если вы мне её не дадите, я сейчас же встану и уйду отсюда. Встать я естественно не смогла бы.

Медсестра замерла с планшетом в руках и недоуменно уставилась на меня. Видимо, она привыкла к покорным пациентам, которые лишь тихо стонали от боли, но не угрожали покинуть палату спустя несколько часов после серьезной операции.

— Вы не можете встать, — отрезала она, возвращаясь к записям. — Вам предписан строгий постельный режим, и любое неосторожное движение может привести к осложнениям. Полежите спокойно.

Я попыталась сжать кулаки, но пальцы плохо слушались, оставаясь ватными и тяжелыми. Гнев смешивался с остатками наркоза, создавая странный коктейль из раздражения и бессилия. Мне было всё равно на осложнения; всё, чего я хотела — это найти удобное положение, чтобы эта проклятая боль в спине хоть немного утихла.

Но , как ранее сказала медсестра подушку было нельзя, а спина видимо болела от того , что 2 часа я лежала на металлическом операционном столе .

— Что мне вырезали? — выдавила я, с трудом сфокусировав взгляд на медсестре.

Она не ответила, продолжая что-то отмечать в своем планшете. Это молчание выбешивало меня всё больше. Страх, который я сдерживала всё это время, вдруг хлынул наружу, смешиваясь с остатками наркоза.

— Скажите мне! — закричала я, и голос сорвался на надрывный хрип. — Пожалуйста, скажите, что именно они там делали!

Слезы сами собой хлынули из глаз, заливая щеки и смешиваясь с липким потом. Я буквально умоляла её, всхлипывая и захлебываясь словами. Внутри всё дрожало от ужаса: мне казалось, что внутри меня теперь пустота, или что врачи совершили ошибку, о которой мне боятся рассказать.

— Успокойтесь, — холодно отозвалась медсестра, наконец взглянув на меня. — Вы в послеоперационном периоде. О деталях вам расскажет ваш лечащий врач, когда придет на обход.

Спустя какое-то время дверь палаты снова открылась, и на пороге появилась глав врач , она меня кстати и оперировала. А вот шов делал молодой хирург, но об этом позже ( о нем будет тоже глава). Она шла медленно, заложив руки в карманы белого халата, с легкой, почти материнской улыбкой на лице. Заметив мои заплаканные глаза и растерянный вид, она остановилась у края кровати и негромко произнесла:

— Ну что, Аллет, поздравляю. Считай, что это тебе подарок на восьмое марта.

Операция была 7 марта 2013 года.

Я замерла, перестав всхлипывать, и с недоумением уставилась на нее. Врач взяла со стола карту, бегло просмотрел записи и кивнула, словно подтверждая свои слова.

— Всё прошло успешно. Мы удалили кисту и правый яичник, — спокойно продолжила она. — Сейчас её отправили на гистологию, чтобы точно определить природу ткани. Как только придут результаты из лаборатории, я скажу тебе, что это была за киста и почему она появилась.

— Значит... я выздоровею? — тихо спросила я, чувствуя, как тяжесть в груди начинает понемногу отступать.

— Рано говорить о полном выздоровлении, — она на мгновение стала серьезнее. — Впереди реабилитация, строгий режим и много терпения. Но самое страшное позади. Теперь мы просто ждем анализов. Отдыхай, тебе нужно восстановить силы.

Она коротко кивнула на прощание и вышла из палаты, оставив меня наедине с моими мыслями. Боль в спине всё еще ныла, напоминая о перенесенном испытании, но теперь к ней примешалось странное облегчение. Я закрыла глаза, прислушиваясь к шуму больничного коридора, и впервые за долгое время почувствовала, что могу дышать полной грудью.