Глава 5: Смерть?

Ночь лежала на лагере, как мокрая шерсть — тяжёлая, липкая, пропахшая дымом и железом. Юйлянь не спалось. Мысли о том, что она могла оказаться потерянной принцессой, грызли её изнутри, словно голодная крыса — корку хлеба. Она выбралась из палатки, села у костра, чьё красно-синее пламя лизало темноту, как язык безумца — запретную тайну. Шаги. Хруст гравия. Она вскинула голову.
— Кто тут? Покажись немедля! — голос не дрогнул, хотя сердце колотилось о рёбра, как пленник о решётку.
Из темноты вынырнул генерал Лунвэй. Лунный свет стекал по его доспехам, как вода по камню.
— А ты, вижу, бойкий парень. Почему не спишь, боец? У всех давно отбой, а ты тут ошиваешься?
— Генерал Лунвэй! Не мог уснуть, вот и вышел… — Юйлянь опустила глаза в пол, будто там, в утоптанной земле, было спрятано её настоящее имя.
— Как имя твоё будет?
— Лянь звать меня. — Дыхание сбивалось, как птица в силке. Она боялась, что тот, в кого она влюблена, узнает, кто она на самом деле.
— Сколько тебе лет? На вид совсем ребёнок.
От этой фразы Юйлянь вбило в дрожь. Она запомнила эти слова с той самой встречи на рынке — тогда он бросил их ей через плечо, не обернувшись, и они впились в неё занозой.
— Я не ребёнок! Я мужчина, который осознанно пришёл воевать за честь своей страны и семьи! — крикнула она, но осеклась, осознав ошибку. — Простите. Просто я не люблю, когда меня сравнивают с ребёнком.
Он рассмеялся — низко, грудью, как далёкий гром.
— Ничего. Я в твоём возрасте тоже бунтовал, когда меня маленьким называли. Ты молодец, что даёшь отпор.
Юйлянь смотрела на него и чувствовала, как внутри неё трещит что-то — не кость, не броня, а та тонкая перегородка, что отделяла долг от желания. Пламя костра отражалось в его зрачках, и она вдруг поняла: если он сейчас коснётся её руки, она не отстранится.
— Генерал Лу, а почему вы стали войной? — спросила она тише, чем хотела. — Не пошли на войну. Стали ею.
Он долго молчал, глядя на огонь. Потом сел рядом — так близко, что она ощутила запах сандала, пота и старой кожи. Между ними осталось не больше ладони.

— Потому что война — это единственное место, где я знаю, кто я, — сказал он. — А ты, Лянь? Ты знаешь, кто ты?

Юйлань подняла на него глаза. Слова застряли в горле — тяжёлые, чужие, опасные. Она знала. И это знание жгло сильнее, чем угли под костром.

— Я знаю кто я! Воин, солдат и дитя империи. Как и все тут.

Лунвэй удивился ответом. Но не подал виду.— Ступай, завтра день будет тяжелее чем сегодня.

Шло время , каждый день Юйлань познавала для себя что то новое. Научилась владеть мечом. Ездить верхом на лошади.

Ночь опустилась на военный лагерь, как саван на покойника. Тишина стояла густая, тягучая, словно смола — лишь редкие потрескивания догорающих костров нарушали её безмолвие. Юйлянь лежала на жёсткой циновке, глядя в брезентовый потолок палатки. Полгода. Полгода ежедневной каторги, которая выжимала её досуха, как тряпку над ведром. Мышцы ныли даже во сне, а сон приходил только от изнеможения, не от покоя. Она почти научилась не думать о доме. Почти.

Тень мелькнула за пологом — быстрая, бесшумная, слишком знакомая по форме. Юйлянь приподнялась на локте, когда воздух разрезал первый крик. — Тревога! Разбойники! С востока! Лагерь взорвался хаосом.
Люди выскакивали из палаток полуодетые, с мечами в руках, глаза белые от страха. Огонь — вот что было страшнее всего. Разбойники поджигали шатры факелами, и пламя пожирало брезент с жадностью голодного зверя, разбрасывая оранжевые искры в чёрное небо. Юйлянь схватила меч, вылетела наружу. Дым ударил в горло, обжёг лёгкие. Она увидела их — десятки теней, спускавшихся с холмов, как саранча. Их было слишком много.
Она понимала что сейчас не должна медлить. Должна помочь своим товарищем которые стали для нее второй семьей после госпожи Лянь Бай.

— Руки прочь четров разбойник — Юйлань замахнулась мечом убивая каждого на своем пути.

В далеко она увидела что генерала Лунвэйя окружили чужаки. Ты побежала не раздумывая. Юйлань почувствовал как что то внутри нее горело огнем. Она бежала без капли страха. Когда раньше она бы ни за что не рванула в самое

екло.

— Генерал Лу. Осторожнее— удар пронзил разбойника твоим мечом.— Вы в порядке ?

— Да, чертовы разбойники. Но некогда болтать , надо помочь другим.

И в этот самый момент один из разбойников подстрелил из лука генерала. — НЕТ. Генерал Лу!— Юйлань закрыла его собой и стрела попало в нее.

— ЛЯНЬ, зачем ты закрыл меня ?! Ты что ? Умереть захотел ?!— он кричал . Потому что боялся потерять солдата за которым он так следил и видел как он рос.

Но в тот момент она начала уже отключаться. Проснувшись твой друг Ян Мин был в палатке.

—Лянь! Ты очнулся ! Как же я испугался за тебя.

— Что со мной случилось ?

Он смотрел на тебя совсем другим взглядом , не как раньше.

— Лянь , как долго ты собиралась скрывать что ты девушка? Ты совсем глупая ? — он смотрел на тебя с тревогой в глазах.— Ты ведь должна знать что за обман предстанешь перед судом самого императора!!

— Янь Мин, все знают о том что я девушка? Даже генерал Лу?

— Да… Он был зол , когда узнал что все это время его обманывали. И сказал что ты предстанешь перед судом императора. Но перед этим он зайдет к тебе на рассвете… — Он смотрел на тебя понимая что не может ничем помочь.

— спасибо. Ян Мин и прости меня. За то что обманывала тебя. Ты стал мне хорошим другом.— Ян Мин улыбнулся тебе положив ладонь тебе на плечо.

Рассвет над палаткой генерала
Свет пробивался сквозь щели шатра тонкими золотыми клинками, разрезая полумрак на полосы. Юйлань сидела на циновке, прижав колени к груди, и слушала, как за брезентом ходит взад-вперёд тяжёлая поступь. Каждый шаг генерала Лунвэя отдавался в её рёбрах, будто по ним били молотом. Бинты на плече пропитались сукровицей — рана от стрелы горела, но сильнее жгло другое: стыд, растекавшийся по венам, как яд.
Полог откинулся. Лунвэй вошёл, и воздух в палатке стал тесным, как воздух в кузнечном горне. Он не сел. Просто стоял, скрестив руки, и смотрел на неё сверху вниз — так смотрят на сломанный клинок, который когда-то был верным.
— Как долго? — голос его сорвался на хрип. — Как долго ты собиралась водить меня за нос, Лянь?
— Генерал, я…
— Замолчи. — Он шагнул ближе. — Я два года учил тебя держать меч, учил стоять в строю, звал братом. Два года, Юйлань! а ты…
Он впервые назвал её настоящее имя вслух. Звук его ударил по ней, как пощёчина. Юйлань вскинула глаза — и увидела то, чего боялась больше гнева: боль. Настоящую, живую боль в его тёмных глазах, спрятанную за плотной коркой ярости.
— Почему? — выдохнул он.
Она встала. Плечо прострелило огнём, но она выпрямилась.
— Потому что женщине не место в армии. Потому что вы бы прогнали меня в первый же день. Потому что… — голос дрогнул, — я ушла от госпожи Лянь, оставила постоялый двор, всю свою жизнь оставила. Ради чего? Ради того, чтобы смотреть, как вы уходите на войну без меня.
Лунвэй застыл.
— Я пошла за тобой, — тихо сказала она. — Не за генералом. За тобой.
Тишина повисла между ними, тяжёлая, как мокрый шёлк. За палаткой перекликались солдаты, кто-то точил сталь — привычные звуки лагеря, такие далёкие сейчас. Юйлань слышала собственное сердце, колотившееся где-то в горле.
— Сегодня в полдень, — наконец произнёс Лунвэй, и голос его был ровным, безжизненным, будто он читал приговор, — ты отправишься к императору. Он решит твою судьбу.
Он повернулся к выходу.
— За обман — суд. За самовольство — трибунал. Ты это понимала, когда надевала мужскую одежду?
— Понимала.
— Тогда почему не отступила?
Юйлань улыбнулась — криво, горько, так, как улыбаются только перед лицом неизбежного.
— А вы бы отступили, генерал? Если бы вам сказали: оставь войну, оставь честь, оставь всё и вернись домой — вы бы вернулись?
Лунвэй не ответил. Но плечи его дёрнулись, будто по ним прошёл озноб. Он стоял на пороге, наполовину в утреннем свете, наполовину в тени, и Юйлань видела, как сжались его кулаки.
— Ты глупая, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Самая глупая девушка, которую я знал.
И вышел, оставив полог качаться на ветру.

В полдень ее погрузили в повозку где они отправились в императорский дворец.
Она боялась не суда , а правды о самой себе. Ведь то что лежало у нее в мешочке по рассказам Ян Мина

здна.
— Слушаю тебя. — Императрица улыбнулась, и эта улыбка была тёплой, как солнце над заснеженным полем, — обманчиво тёплой, потому что под ней всегда прятался мороз. Ведь эта девочка — первая, кто после помилования решил остаться и попросить её о чём-то.
— Ходили слухи по империи, — голос Юйлань не дрогнул, хотя внутри всё сжалось в тугой узел, — что принцессу Ланьхуа в детстве похитили?
Тишина упала в зал, как тяжёлая парчовая ткань. Императрица не двинулась. Только пальцы её, унизанные перстнями, медленно сжались на подлокотнике трона — как когти ловчей птицы, вцепившейся в добычу.
— Кто пустил этот ветер по дорогам? — спросила она, и голос её был мягок, как шёлк, стягивающийся в петлю.
— Никто. Слухи — сироты, у них нет отца. Но у каждой сироты есть лицо, которое ей снится.
Императрица рассмеялась. Смех был стеклянным, рассыпался по мрамору осколками.
— Ты дерзкая, — сказала она. — Дерзость — это нож без рукояти: ранит и того, кто держит. Что ты ищешь, Юйлань? Правду или милость?
— Правду, — ответила девочка. — Милость я уже получила. Дважды просить — жадность.
— Правда о Ланьхуа, — императрица поднялась, и тени вытянулись за ней, как свита, — это колодец без дна. Многие заглядывали — никто не вернулся к ужину. Ты уверена, что хочешь заглянуть?

Юйлань ощутила, как по спине прошёл холод — не страх, а предчувствие. Так чувствует рука, коснувшаяся горячего металла, что сейчас будет боль.

— Уверена, — сказала она. — Я сирота, ваше величество. У меня мало что есть, кроме вопросов.
Императрица обошла трон и приблизилась. От неё пахло сандалом и властью — этот запах не выветривается даже с годами.

— Тогда слушай, — прошептала она, наклонившись к самому уху Юйлань, так близко, что дыхание её было как прикосновение, — и за то, что услышишь, ты заплатишь. Не золотом. Собой.

— Слушаю, — выдохнула Юйлань.
Императрица улыбнулась — уже иначе, без солнца, только с морозом.

— Приходи ночью. В западную башню. И принеси с собой мужество, которого, боюсь, у тебя хватит лишь до половины лестницы. п

принадлежало принцессе. Она понимала что на самом деле может оказаться ей ведь они были с ней с первого дня когда ее нашли. И это будет для нее лучшим исходом от смерти…

Дорога вилась, как змея, сбросившая кожу, — серая, голая, безжалостная под белым солнцем. Повозка скрипела, словно старуха, пересчитывающая свои кости. Юйлань сидела, прижав к груди мешочек — тот самый, что жег её сквозь ткань, как раскалённый уголь, спрятанный в сене.
«Ты глупая, — звучал в ушах голос Лунвэя. — Самая глупая девушка, которую я знал».
Она улыбнулась ветру. Глупая — это когда боишься потерять то, чего у тебя никогда не было.

Столица встретила её запахом сандала и крови — кровь была под слоем благовоний, как всегда в имперских городах. Дворец поднимался над улицами, как каменный дракон, проглотивший солнце. Внутри — тишина, тяжёлая, как вода в затопленной гробнице.
Её вели длинные коридоры, где стены помнили больше, чем люди. Юйлань считала шаги.
Один — за каждый день, что я притворялась.
Два — за каждый взгляд, что бросала на него исподтишка.
Три — за…
«Кто ты?» — вопрос императора упал в тишину, как камень в колодец.

— Меня зовут Юйлань Император…

Император был стар — но не так, как стареют люди. Он старел, как гора: медленно, величественно, обрастая слоями молчания вместо морщин. Его глаза скользнули по её склонённой фигуре, как пальцы слепца по лицу незнакомки — медленно, изучающе, без нужды спешить.

— Юйлань, — повторил он, и её имя в его устах прозвучало как приговор, оглашённый заранее. — Скажи мне, девочка, почему твои руки дрожат? Здесь не судят невиновных.

«Невиновных, — подумала она, и эта мысль ужалила изнутри, как пчела, застрявшая в груди. — А есть ли среди нас хоть один?»
Император поднял руку — неспешно, словно поднимал кувшин, полный вина. Дворцовые служители расступились, и Юйлань увидела её. Женщину на троне — нет, не на троне, в кресле чуть ниже императорского, но с той же осанкой, с той же надменностью, вросшей в позвоночник.
«Она, — сердце Юйлань рухнуло в пустоту, как ведро, сорвавшееся в колодец. — Точно она».
Лицо женщины было тем самым лицом из снов, что приходили к ней всю жизнь — лицо с добавленной чертой, которой не хватало самой Юйлань.

— Императрица..— Юйлань поклонилась. — простите меня за мою наглость, что не поприветствовала вас.

Императрица смотрела на нее с жалостью. Но ее взгляд зацепился за Юйлань.

— Зачем ты нарушила закон девочка ? Ведь знала исход если тебя раскроют..— она смотрела на нее с жалостью в глазах

— А вы бы не пошли за тем , кого любите ?

Зал вздрогнул. Служители замерли, будто время свернулось в клубок. Император медленно повернул голову — так поворачивают жернова: тяжело, окончательно.
Императрица рассмеялась. Смех был странный — не насмешка, но узнавание. Как будто она услышала эхо собственных шагов из далёкого коридора юности.
— За тем, кого люблю, — повторила она, и слова упали на пол, звеня. — Я и сама туда шла. Через кровь, через пепел, через тело первой жены императора. Ты думаешь, я сижу здесь, потому что была осторожной?
Она наклонилась вперёд. Перстни заскрежетали.
— Любовь, девочка, — это не то, за чем идут. Это то, что ведёт. Ты запуталась в струнах чужой судьбы, как муха в паутине, и теперь ждёшь, что я тебя отпущу?
Император поднял руку. Движение — как взмах меча, только медленнее.
— Довольно, — сказал он, и слово упало тяжестью, от которой подгибаются колени. — Юйлань, дочь Вэй. Ты нарушила черту. Но ты стояла здесь прямо. Это редкость.
Он посмотрел на императрицу. Между ними прошла тень — молчаливая, старая, давно признанная.
— Отпусти её, — сказал он мягко. — Или убей. Но не тяни.
Императрица выпрямилась. Смотрела на Юйлань долго — так долго, что девочка начала слышать стук собственного сердца, гулкий, как барабан перед казнью.
— Иди, — сказала она наконец, и это было как приговор, отменённый в последнюю секунду. — Один раз. Но запомни: следующий раз — и я не спрошу, за кого ты душу продала.

— Простите, императрица. Разрешите обратиться к вам. — Сказав это, Юйлань смотрела прямо ей в глаза, как человек, ступающий на тонкий лёд и знающий, что под ним — бездна.
— Слушаю тебя. — Императрица улыбнулась, и эта улыбка была тёплой, как солнце над заснеженным полем, — обманчиво тёплой, потому что под ней всегда прятался мороз. Ведь эта девочка — первая, кто после помилования решил остаться и попросить её о чём-то.
— Ходили слухи по империи, — голос Юйлань не дрогнул, хотя внутри всё сжалось в тугой узел, — что принцессу Ланьхуа в детстве похитили?
Тишина упала в зал, как тяжёлая парчовая ткань. Императрица не двинулась. Только пальцы её, унизанные перстнями, медленно сжались на подлокотнике трона — как когти ловчей птицы, вцепившейся в добычу.
— Кто пустил этот ветер по дорогам? — спросила она, и голос её был мягок, как шёлк, стягивающийся в петлю.
— Никто. Слухи — сироты, у них нет отца. Но у каждой сироты есть лицо, которое ей снится.
Императрица рассмеялась. Смех был стеклянным, рассыпался по мрамору осколками.
— Ты дерзкая, — сказала она. — Дерзость — это нож без рукояти: ранит и того, кто держит. Что ты ищешь, Юйлань? Правду или милость?
— Правду, — ответила девочка. — Милость я уже получила. Дважды просить — жадность.
— Правда о Ланьхуа, — императрица поднялась, и тени вытянулись за ней, как свита, — это колодец без дна. Многие заглядывали — никто не вернулся к ужину. Ты уверена, что хочешь заглянуть?

Юйлань ощутила, как по спине прошёл холод — не страх, а предчувствие. Так чувствует рука, коснувшаяся горячего металла, что сейчас будет боль.

— Уверена, — сказала она. — Я сирота, ваше величество. У меня мало что есть, кроме вопросов.
Императрица обошла трон и приблизилась. От неё пахло сандалом и властью — этот запах не выветривается даже с годами.

— Тогда слушай, — прошептала она, наклонившись к самому уху Юйлань, так близко, что дыхание её было как прикосновение, — и за то, что услышишь, ты заплатишь. Не золотом. Собой.

— Слушаю, — выдохнула Юйлань.
Императрица улыбнулась — уже иначе, без солнца, только с морозом.

— Приходи ночью. В западную башню. И принеси с собой мужество, которого, боюсь, у тебя хватит лишь до половины лестницы.