Одиночество среди своих.

К пяти годам Лиара поняла: мир вокруг неё устроен иначе. Для остальных детей деревья были просто мебелью или материалом для строительства. Для неё — пульсирующей экосистемой.
— Посмотри, — Лиара указала на ствол старого гиганта. — Он плачет, когда ему больно. Почему никто не слышит?

Её сверстники лишь покрутили пальцами у висков и отошли подальше. Для них она была странной девочкой, которая разговаривала с «материей».

«Почему они боятся меня? — думала она, сжимая в ладони влажный мох. — Разве я не хочу спасти нас всех? Я слышу их боль, я чувствую каждый сломанный корень... Но они... они называют это безумием. Может, я действительно сломана? Или это они разучились чувствовать то, что чувствуют деревья?»

Она резко встала, отряхивая руки.

«Нет. Я не сломана. Я — то, что должно быть. Если они не слышат, значит, я должна стать их слухом. Я буду помнить всё, что они захотят стереть из своей памяти».

Эта дистанция чувствовалась почти физически. Она привыкла прятаться в зарослях, где трава склонялась к её ногам, создавая кокон.
— Они слепы, — прошептала она, прижимаясь щекой к шершавой коре. — Но я буду вашей памятью. Я буду помнить всё, что они захотят стереть.

Её единственным собеседником стала сама природа. Она находила утешение в густых зарослях шепчущей травы, которая реагировала на её настроение: когда Лиара была печальна, трава склонялась к земле, образуя вокруг неё защитный кокон, а в моменты редкой радости лепестки соседних цветов раскрывались, наполняя воздух сладким ароматом, похожим на медовый нектар. Элара наблюдала за этим издалека, с болью понимая, что дочь ускользает из людского мира, уходя в тот, который не требует слов и не судит по законам человеческого племени. Она пыталась учить Лиару ремёслам племени, но руки девочки чаще стремились не к плетению корзин, а к тому, чтобы заставить засохший черенок прорасти, вдохнув в него жизнь вопреки естественному ходу времени.

Особенно остро одиночество Лиары проявилось во время вечерних собраний у общего костра. Пока остальные дети слушали легенды об охотниках и мудрых предках, Лиара смотрела не на пламя, а на искры, поднимающиеся к ночному небу, пытаясь разгадать их причудливый танец. Однажды, не выдержав, она спросила старейшину, почему деревья плачут, когда к границе рощи подходят люди в серой броне. Старейшина, вместо ответа, лишь нахмурился и велел ей не задавать вопросов, ответы на которые слишком тяжелы для её юного разума. В тот момент Лиара осознала не просто свою чужеродность, но и глубокую пропасть между тем, как она воспринимала жизнь, и тем, как её воспринимали остальные — как функцию, как объект наблюдения, который нужно держать в строго очерченных границах.

Иногда ей казалось, что сам лес пытается защитить её от горечи этой отчужденности. В такие моменты животные переставали быть пугливыми. Она знала, где прячутся олени, не потому что искала их, а потому что чувствовала их пульс, их страх и их покой. Они подходили к ней, позволяя дотронуться до своей шерсти, и в этом тихом контакте она находила ту душевную полноту, которую не могла получить от своего племени. Для Лиары это было естественным продолжением жизни, но для племени такая близость к диким зверям граничила с опасной магией. Они боялись того, чего не могли контролировать, и чем больше Лиара открывалась лесу, тем больше стен воздвигали вокруг неё люди.

К концу этого периода она приняла одиночество как свою новую нормальность. Она перестала искать одобрения или понимания, превратившись в молчаливую наблюдательницу, чьи глаза видели то, что оставалось скрытым для других. Элара видела, как дочь учится возводить невидимые психологические барьеры, оберегая свой внутренний мир от чужих насмешек и косых взглядов. Это была стратегия выживания: спрятаться внутри самой себя, чтобы не быть разрушенной снаружи. Лиара не знала, что этот навык защиты станет основой для её будущего, помогая ей выстоять против куда более страшных угроз, чем общественное осуждение или детские страхи односельчан. Она научилась быть одна, оставаясь при этом в самом сердце великого, живого мира Терра Новы.