Глава 10

Я стою на улице под снегом и не помню, как вышла из подъезда – помню только, как набирала номер Саши, и пальцы не слушались, а экран был мокрым от снега или от слёз, я не знаю. Я стою у подъезда Дани, и снег падает крупными хлопьями – не колючий, мягкий, почти ласковый, он тает на моих волосах, на ресницах, на щеках, и я поднимаю руку, ловлю снежинку ладонью, но она тает мгновенно, как будто её и не было.

На мне тонкая куртка, я выскочила из квартиры, даже не задумавшись, просто схватила сумку, сунула ноги в первые попавшиеся кеды и выбежала, не проверила, есть ли ключи, не обернулась, не закрыла за собой дверь – просто вылетела в подъезд, будто там, внутри, горело. Теперь холод пробирается под одежду, которую снег промочил за пару минут, он касается кожи, забирается под футболку, обжигает запястья и шею, но я не чувствую этого, тело дрожит, зубы стучат, но я не ощущаю холода, потому что внутри всё равно ничего нет, только та самая пустота, которая не боится ничего.

Я смотрю на подъезд, на десятый этаж, на тёмные окна, и одно из них – его, я знаю это, потому что мы выходили на балкон, и он показывал мне, как отсюда видно реку, но теперь там темно, свет не горит, и я думаю о том, заметил ли он вообще, что меня нет, или проснётся утром и решит, что я просто ушла на работу, или ему всё равно, и ответа нет, и, наверное, не будет.

Мне кажется, я стою так вечность, пока яркие фары не начинают слепить меня, и машина Саши появляется из снежной пелены – он паркуется прямо у тротуара, вылетает из салона, даже не прикрыв дверь, в футболке наизнанку, без очков, с растрёпанными волосами.

— Белла! – он подбегает ко мне, останавливается на мгновение, смотрит на моё лицо, на сбившиеся волосы, на то, как я дрожу.

—Ты замёрзла, идём, - берёт меня за руку, ведёт к машине, и я не сопротивляюсь.

Он сажает меня на пассажирское, захлопывает дверь, сам садится за руль. В салоне тепло, Саша протягивает мне свою куртку, я не беру, он накидывает её мне на плечи. Мы молча сиди какое -то время, а потом машина трогается.

– Всё-таки это было ошибкой, – говорю я тихо, и голос срывается, и я говорю, что хотела с ним поговорить, хотела рассказать о том, что чувствую и как переживаю, и мы останавливаемся на светофоре, Саша по-прежнему молчит, двигатель работает ровно, а по стеклу одна за другой скатываются талые снежинки. – Он даже не заметил, что дверь открылась, на нём была девушка, почти без одежды, а я стояла в двух метрах, я смотрела на него и ждала, что он поднимет голову, что увидит меня, что остановится, но он не остановился, он даже не посмотрел в мою сторону, просто продолжал целовать её, а потом я просто развернулась и вышла, и он даже не узнал, что я была там.

Саша сжимает руль и молчит. Я смотрю на его руки, на то, как побелели костяшки.

– Я не знаю, что я сделала не так, – говорю я, и голос становится тише, я говорю, что пыталась быть рядом, пыталась быть хорошей, пыталась, и голос срывается, и я говорю, что меня все бросают – мама умерла, отец умер, Ляйсан продала квартиру, Глеб покончил с собой, и Даня, я замолкаю, он говорил, что не бросит, видимо, соврал.

Я смотрю в окно, и снег падает так густо, что за ним ничего не видно – ни машин, ни домов, ни фонарей, метель застилает всё, превращая город в белую пустоту, и кажется, что мир исчез, растворился в снежной пелене, и остались только я и Саша, одни в этой тишине, в этом бесконечном падении, как будто всё, что было до, стёрто, и осталось только сейчас – только салон машины, запах кофе, его плечо рядом и снег, который идёт, идёт, идёт.

Я поворачиваюсь к нему, он смотрит на меня своими светлыми глазами, и я вижу, насколько его взгляд серьёзный, и я чувствую, что я рада, что он рядом. Загорается зелёный, и Саша возвращает своё внимание на дорогу, снег хлопьями бьётся в лобовое стекло, дворники сметают его, но он всё падает и падает, я смотрю на дорогу, и фонари расплываются в жёлтые пятна.

Саша закрывает дверь, и в коридоре тихо – только наши шаги по паркету и его дыхание, я стою, смотрю на свои промокшие кеды, на лужу, которая медленно расползается по полу, и он наклоняется, снимает с меня куртку – я даже не заметила, как замёрзла, ткань прилипла к телу, пальцы онемели, но я чувствую это только сейчас, когда тёплый воздух касается кожи. Он вешает куртку на батарею, молча, потом берёт меня за руку – не спрашивая, не глядя в глаза – и ведёт на кухню, я сажусь на стул, поджимаю ноги, обхватываю колени руками и смотрю на его руки, на то, как он ставит чайник и достаёт что-то из шкафа.

На столе стоит кружка недопитого чая. Даже неловко от того, что, как всегда, оторвала его от дел.

– Я хочу, чтобы ты знал, – говорю я тихо. – Это не из-за того, что я ревную. Это... я надеялась на него. На что-то настоящее.

– Я понимаю.

– Я психолог. Я должна была видеть. Я вижу людей. А его...

Я замолкаю. Вспоминаю слова Дани, которые он говорил тогда у моря «Ты меня не потеряешь. Я не позволю. Даже если это будет непросто». В тот миг они казались мне искренними. Что же поменялось? Поднимаю глаза на Сашу. Он сидит напротив, не отводит взгляд.

– Ты же знаешь что-то, – говорю я. – Я вижу по твоим глазам. Что-то о нём.

Саша молчит. Долго. Потом проводит рукой по лицу и говорит:

– Даня болен, Белла.

Я жду.

– У него зависимость.

Саша смотрит в кружку, которую держит в руках. Потом начинает говорить – тихо, медленно, как будто перебирает слова, проверяя, не сломаются ли они.

Он рассказывает про родителей Дани. Про то, как они уехали за границу – не бросили, просто у них была своя жизнь, свои планы. А Даня остался. В пустой квартире. С деньгами на карте и тишиной, которая заполняла всё пространство.

Потом – про первый курс. Про компанию, в которую он попал. Не ту, в которой мы сейчас. Других ребят – постарше, шумных, им нравилось тусить. Даня сначала просто пил с ними пиво, ничего серьёзного. Но у них были бутылочки – сироп от кашля, который они смешивали с газировкой. Говорили, что так легче.

Саша замолкает. Я слышу, как он выдыхает.

— Даня сначала просто смотрел. Потом попробовал. Потому что голова болела. Потому что не спал. Потому что внутри было слишком громко – и этот сироп делал тишину. Он начал пить с ними. Потом – без них, один.

Я слушаю и вижу это. Как он постепенно уходил в неё – в эту историю с сироп, в эту тишину. Сначала за компанию. Потом – чтобы уснуть. Потом – чтобы просто прожить день. Один глоток, потом другой, потом бутылка становится пустой, и он идёт в аптеку за новой. И никто не спрашивает, зачем ему столько сиропа. Никто не замечает, как он меняется.

Я смотрю в одну точку на столешнице. Пустые бутылки. Его глаза, мутные и пустые. Как он трёт нос, когда думает, что никто не видит. Как засыпает на стуле в середине дня. Как говорит «я устал» – всегда, без причины. Как пропадает по ночам и возвращается с пустым взглядом.

Я знаю симптомы. Я знаю, как это выглядит. Я просто не хотела видеть.

—Даня сначала просто смотрел. Потом попробовал. Потому что голова болела, потому что не спал, потому что внутри было слишком громко.

Я слушаю. И вижу эту историю – как он постепенно уходил в неё. Сначала за компанию. Потом – один. Потом – срыв. Потом – снова.

Чувствую, как внутри что-то щёлкает. Одна деталь за другой складываются в картинку. Пустые бутылки. Его глаза. Как он трёт нос. Как засыпает на столе. Как говорит «я устал». Как пропадает по ночам.

Я знаю симптомы. Я знаю, как это выглядит. Я просто не хотела видеть.

– Я пытался помочь, – говорит Саша. – Говорил. Пытался его вытащить. Он не слушал. Но когда появилась ты... он захотел быть нормальным. Я видел. Он почти перестал пить, когда ты рядом. Дольше держался, меньше срывался.

Я закрываю глаза.

– А что сейчас?

– Видимо снова сорвался. Из-за тебя, из-за меня, из-за того, что он сам. Я не знаю.

– Ты знал.

– Знал.

– И молчал.

– Я не мог его остановить, Белла.

Я не злюсь на него. Я злюсь на себя. Потому что я – психотерапевт. Нет, потому что всё это время я была рядом. Мы буквально жили под одной крышей. Потому что я должна была заметить. Потому что я видела эти бутылки, видела его состояние, но закрывала глаза. Потому что хотела верить, что он просто устал.

– Ты не хотела видеть.

– Это не оправдание.

– Это правда. Если бы он хотел, чтобы ему помогли, он дал бы это сделать. Пойми, ты не спасёшь тонущий корабль, если его дно пробито.

Я замолкаю, понимаю, что Саша прав.

– Давай я постелю тебе.

Я киваю. Он ведёт меня в спальню. Аккуратно, без лишних слов, стелет свежее бельё. Он не смотрит на меня – просто делает. Кажется, он всегда просто делает – без вопросов, без ожиданий.

– Саша...

– Я на диване.

Он кивает и выходит. Дверь закрывается мягко, почти бесшумно.

Я ложусь на его кровать. Пахнет чем-то родным. Я смотрю в потолок. Слушаю тишину.

Вспоминаю слова Дани: «Я всё ещё боюсь, проходя мимо твоей комнаты, тебя там не увидеть».

Неужели это были просто слова?

Я закрываю глаза. В груди чего-то не хватает, будто сердце пропало.

Они приходят не сразу. Сначала тишина. Потом – шорох. Почти неслышный, но я знаю этот звук. Ощущаю присутствие.

Я открываю глаза.

Из-под шкафа выползает первый. За ним – второй, третий. Они движутся медленно, деловито, их чёрные тельца поблёскивают в лунном свете, пробивающемся сквозь шторы. А на брюшках – красные узоры. Кроваво-красные. Пульсируют. Как маленькие сердца. Как открытые раны.

Я не могу дышать.

Я срываюсь с кровати – одеяло падает на пол, я даже не замечаю, как ноги сами несут меня к двери. Распахиваю её – слишком резко, она бьётся о стену, и звук разносится по тихой квартире, как выстрел.

Влетаю в гостиную.

Саша сидит на диване, в телефоне. Свет от экрана падает на его лицо, высвечивает скулы, брови. Он поднимает голову – и я вижу, как меняется его лицо. Сначала удивление, потом тревога. Он смотрит на меня, на моё дыхание – сбитое, громкое, почти паническое, – на мои руки, которые дрожат, на глаза, которые, наверное, выдают всё.

– Белла?

Я останавливаюсь в дверях. Хватаю ртом воздух. Сердце колотится где-то в груди, и я не могу сказать ни слова. Что я скажу? «Там пауки»? Он подумает, что я сошла с ума. Что я сломалась. Что я – как те пациенты, которых лечила, – перестала отличать реальность от того, что мерещится в темноте.

– Я не могу одна, – говорю я. – Я... можешь побыть со мной? Пока не усну?

Он смотрит на меня. Долго. Не спрашивает «почему». Просто провожает обратно, укладывает и устраивается рядом. Я ложусь, поджав ноги и накрывшись одеялом, и смотрю в стену.

Сердце всё ещё колотится. Я чувствую их присутствие. Они ждут, пока я останусь одна.

– Не бойся, – говорит Саша тихо. – Я здесь. Просто засыпай.

Я закрываю глаза. Чувствую его плечо рядом. Его дыхание. Его тишину. И я постепенно проваливаюсь в сон.

Утром я просыпаюсь от света – шторы не задёрнуты, и солнце бьёт в окно белое, холодное, зимнее, ложится на пол ровными прямоугольниками, добирается до кровати, до моей руки, до его плеча. Саша всё ещё рядом, видимо, уснул, пока охранял мой сон – лежит на спине, запрокинув голову на подушку, и я поворачиваюсь к нему и неосознанно задерживаю дыхание, потому что солнце так красиво отблёскивает от двух маленьких колечек на его нижней губе. Растрёпанные пепельные пряди падают на лоб, а из-под мятой футболки выглядывает край татуировки в виде какого-то японского духа. Он будто даже во сне выбирает позу, в которой выглядит беспроигрышно.

Я замечаю, как его дыхание сбивается – чуть-чуть, на полвдоха, – и быстро закрываю глаза, притворяясь спящей, слышу, как он привстаёт, чувствую его руку, которой он осторожно, почти невесомо убирает прядь с моего лица, пальцы касаются виска, скользят по щеке, на секунду задерживаются. Потом поправляет одеяло, укрывая мне плечи, поднимается и уходит – шаги мягкие, почти бесшумные. Дверь закрывается.

Я открываю глаза, смотрю на дверь, которая только что закрылась, на солнце, которое всё ещё лежит на полу, на место, где он спал рядом со мной всю ночь – и внутри странно тепло, а самое главное – нет ни малейшей паники.

Я лежу ещё немного. Слушаю, как он ходит по квартире – тихо, стараясь не шуметь. Где-то на кухне звякает кружка, потом слышится шум воды. Он не включает музыку. Не говорит по телефону. Просто делает что-то, и делает это так, чтобы меня не разбудить. Я встаю. Натягиваю его футболку, которую он оставил на стуле и выхожу в коридор.

Саша стоит на кухне, спиной ко мне. Он что-то помешивает в кружке, смотрит в окно. На нём та же футболка, что была ночью – мятая, с принтом, который я не разглядела.

Я останавливаюсь в дверях. Смотрю на него.

— Уже проснулась? – говорит он, не оборачиваясь.

— Заметил меня?

— Услышал шаги.

Он поворачивается. Протягивает мне чашку – горячий чай, с мёдом. Я беру, сжимаю ладонями, чувствую тепло.

— Спасибо, – говорю я.

Он кивает. Садится за стол, смотрит на меня и молчит. Я чувствую, что он не хочет давить, но в его глазах горит любопытство.

— Что думаешь делать дальше?

— Не знаю пока, - говорю я и опиваю чай.

— Если хочешь, оставайся. На сегодня. На завтра. Пока не решишь.

Я смотрю на него. Он говорит это так просто, будто это самое естественное дело в мире – дать кому-то время.

— А если я не решу?

— Тогда останешься дольше.

— Спасибо. Я обещаю, что это на пару дней, пока квартиру не найду, - Я сижу на стуле, сжимаю кружку, смотрю в одну точку - и не чувствую ничего. Ни боли, ни обиды, ни злости, ни слёз. Только пустота. Большая, холодная. Как будто все чувства, которые были внутри, вынули и оставили меня пустой оболочкой. Я знаю, что я должна что-то чувствовать - но я не чувствую. И это страшнее, чем если бы я плакала. Потому что, когда нет чувств, непонятно, как жить дальше.

– У тебя есть запасная зубная щётка? – спрашиваю я.

Он улыбается – светло, без насмешки.

– Найдётся.