Отчаяние

Две недели я практически не вставала с кровати. Телефон разряжался, зарядка валялась где-то на полу, но мне было всё равно. Мама заходила пару раз в день, ставила тарелку с супом на тумбочку и уходила, не говоря ни слова. Она видела моё состояние и понимала, что разговоры сейчас только сделают хуже.

Я лежала, уставившись в потолок, и прокручивала в голове всё снова и снова. Слёзы то накатывали, то отступали, оставляя после себя лишь тупую, ноющую пустоту в груди. Мне казалось, что если я просто полежу ещё немного, то всё пройдет, забудется, станет как раньше. Но ничего не проходило.

В груди была тяжесть, что аж больно дышать. Каждый вдох давался с усилием, будто кто-то положил камень прямо на рёбра и не убирал. Я прижимала ладонь к грудине и чувствовала, как сердце бьётся под ней — упрямо, монотонно, словно не знало, что ему уже незачем продолжать.

На шестнадцатый день я всё-таки поднялась. Не потому что стало легче, а потому что тело само отказывалось лежать дальше. Ноги были ватные, голова кружилась от слабости. Я дошла до зеркала и не узнала себя — опухшие глаза, бледная кожа, спутанные волосы. На меня смотрел чужой человек.

Мама на кухне молча подвинула ко мне чашку с чаем. Я обхватила её обеими руками, и тепло от кружки было единственным, что я почувствовала за последние дни. Горло сжалось, и я поняла, что если сейчас заговорю, то снова разрыдаюсь. Поэтому молча сделала глоток и отвернулась к окну.

На улице была весна. Небо было голубое. Светило солнце, деревья начали зеленеть.

В голове всплыли обрывки наших последних ссор. Его голос, его привычка перебивать меня, когда я пыталась что-то объяснить, и эта его вечная ухмылка, которая раньше казалась мне очаровательной, а теперь вызывала лишь тошноту. Но вместе с темной стороной приходили и светлые моменты: как он смеялся, когда мы гуляли по ночному городу, как обнимал меня сзади, заставляя забыть обо всём на свете.

Я всё еще хотела его вернуть. Несмотря на всё, что произошло, несмотря на осознание того, что он может быть не тем, кем кажется. Эта надежда была похожа на тонкую нить, за которую я отчаянно цеплялась, боясь окончательно сорваться в бездну одиночества. Мне казалось, что если я буду достаточно сильной или достаточно терпеливой, он поймёт свою ошибку.

Поэтому не придумав ничего лучше, я пошла к его дому. Шла пешком, хотя ехать было бы быстрее. Ноги вели сами, а голова оставалась пустой. Я не знала, что скажу, когда увижу его. Может, ничего. Может, просто посмотрю на него — и пойму, что всё это было зря. Или пойму, что нет, не зря, и тогда останется только найти правильные слова.

Весенний воздух бил в лицо, и от этого щипало в глазах. Или это были слёзы — я уже не различала. Прохожие шли мимо, кто-то смеялся в телефон, кто-то тащил пакеты из магазина. Жизнь вокруг продолжалась, и меня это злило. Как она может продолжаться, когда внутри меня всё остановилось?

Его дом стоял на своём месте, как и всегда — обычная панельная пятиэтажка, потрескавшийся асфальт у подъезда, ржавые качели во дворе. Я остановилась у входа . Первый этаж.Окно слева. Занавески были те же. Я простояла так несколько минут, просто глядя на это окно, будто ждала, что оно само мне что-то объяснит.

Потом позвонила в домофон. На удивление Макс открыл.

Дверь подъезда жалобно скрипнула, впуская меня в знакомый запах сырого бетона и чьего-то кошачьего корма. Лифта в этом доме не было, но первый этаж — это всего несколько шагов по тёмному коридору. Я шла медленно, будто ноги наливались свинцом с каждым метром. Его дверь была приоткрыта. Не широко, просто щель — ровно настолько, чтобы я поняла: меня ждут. Или, по крайней мере, не прогоняют.

Макс стоял в конце коридора, спиной ко мне. Он ушёл в комнату, не сказав ни слова, ни даже не обернувшись. Будто я была не живым человеком, который пришла с другого конца города, а чем-то привычным — вроде сквозняка, который впустили и забыли закрыть дверь. Я шагнула через порог, закрыла за собой замок, и тишина в квартире оказалась такой плотной, что я услышала, как тикают часы на стене.

На кухне валялась его куртка — прямо на стуле, рукавом свисая до пола. В раковине стояла грязная тарелка, рядом — пустая пачка от сигарет. Всё было точно так же, как в прошлый раз, и в позапрошлый. Ничего не изменилось. Только я — другая. Я смотрела на эти мелочи, и мне хотелось одновременно плакать и разбить что-нибудь. Вместо этого я прошла по коридору к комнате и остановилась у двери.

Он сидел на кровати, листая что-то в телефоне. Не поднял головы. Будто моего присутствия здесь было недостаточно, чтобы оторваться от экрана. Я стояла в дверном проёме и чувствовала себя идиоткой — с заплаканными глазами, с пересохшими губами, в мятой толстовке, в которой не выходила из дома две недели. Я пришла сюда за ответами, а получила лишь эту тишину, которая давила сильнее, чем любой разговор.

— Макс, — начала я, и голос прозвучал чуждо, хрипло, будто я давно не разговаривала. Что, в общем-то, было правдой. — Я... я хотела извиниться.

Он наконец поднял голову. Посмотрел на меня так, будто увидел впервые — оценивающе, сверху вниз. И эта его ухмылка, та самая, которую я столько раз вспоминала лежа в кровати, скользнула по его лицу легко и привычно.

— За что? — спросил он ровно.

Я открыла рот и поняла, что не знаю. За то, что ушла? За то, что плакала? За то, что он наговорил мне вещей, после которых две недели не могла встать? Я стояла и пыталась собрать слова в хоть какое-то подобие предложения, а они рассыпались, как песок сквозь пальцы.

— Я не знаю, — сказала я честно. — Просто... мне кажется, я должна что-то сказать. Чтобы мы... чтобы всё стало, как раньше.

Макс отложил телефон на кровать рядом с собой. Медленно, будто делал мне одолжение. Потом похлопал ладонью по месту рядом с собой — жест, который раньше казался мне приглашением, а теперь больше напоминал приманку.

— Садись, — сказал он. И добавил, помолчав: — Раз уж пришла.