Глава 10

Ксения стояла в прихожей, не снимая пальто, и смотрела на Лизу. Дочь, задыхаясь от восторга, вцепилась в неё, сжимая руки так крепко, словно боялась, что мать может раствориться в воздухе и снова исчезнуть. Ксения чувствовала её тепло, слышала сбивчивое дыхание и запах детского шампуня, но её собственные руки остались неподвижны. Она замерла, глядя поверх плеча девочки на стену, где висели старые фотографии.

Внутри неё была пустота — огромный, холодный вакуум, который высасывал всё живое. Она хотела обнять дочь в ответ, прижать её к себе, как делала это сотни раз до войны, но мышцы не слушались. Тело казалось чужим, тяжёлым и онемевшим. В её сознании всё ещё звучал гул, который не утихал даже здесь, в тишине квартиры.

— Мама! — Лиза всхлипнула, почувствовав её холодность, и чуть отстранилась, заглядывая в лицо. — Ты почему молчишь? Ты больше не уедешь?

Ксения наконец шевельнулась. Медленно, словно через слой густого стекла, она подняла руки и коснулась плеч дочери. Её пальцы дрожали. Она видела испуг в глазах ребёнка — маленькое отражение собственного ужаса. Ксения осознала, что не может дать девочке того тепла, которого та ждала. Она больше не была той мамой из старых фотографий; та женщина осталась там, на границе жизни и смерти.

— Нет, малышка... — голос Ксении прозвучал хрипло и чуждо даже для неё самой. — Больше не уеду.

Она резко отступила на шаг, разрывая объятия. Со стороны могло показаться, что она просто хочет снять пальто, но на самом деле Ксении нужно было пространство. Ей казалось, что если ребёнок продолжит её касаться, она просто рассыплется на куски прямо здесь, на пороге собственного дома.

В дверях кухни появилась тёща с подносом горячего чая и тарелкой печенья. — Ксюшенька, проходи скорее! Мы тут всё приготовили... — голос женщины звучал бодро и суетливо. — Дети так ждали тебя! Посиди с нами, расскажи, как ты. Мы столько всего накупили, чтобы ты не думала о хозяйстве...

Ксения почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение. Каждый жест заботы, каждое предложение помощи казались ей грубым давлением, попыткой насильно затащить её в привычный ритм жизни, который больше не имел смысла. Они хотели вернуть её в уютную норку с чаем и печеньем, но они не знали главного: норка сгорела вместе с Максимом.

— Пожалуйста, хватит, — тихо произнесла Ксения, закрывая дверь в прихожую. Она всё ещё стояла в пальто, чувствуя, как чужие взгляды сканируют её лицо, ища признаки изменений. — Мне нужно простое молчание.

— Но ты же голодная, — тёща растерянно переставила поднос на край комода, недоумевая, почему привычные ритуалы гостеприимства больше не работают. — Мы даже твои любимые пироги с капустой испекли...

Ксения закрыла глаза. Запах еды казался ей чужим, почти враждебным. Она видела, как Алексей, младший сын, застенчиво выглядывает из-за двери комнаты, сжимая в руках игрушечного солдатика. Мальчик не подбежал к ней; он смотрел настороженно, будто изучал незнакомца, который занял место его матери. Это молчание ранило сильнее, чем крики и рыдания Лизы.

— Я хочу в спальню, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Одна.

Она прошла мимо родственников, чувствуя их немой вопрос и нескрываемое беспокойство. В комнате было слишком чисто — не было ни её вещей, ни привычного беспорядка. Всё казалось стерильным и мёртвым. Ксения села на край кровати и обхватила себя руками, глядя в окно. Там, за стеклом, обычная жизнь продолжала своё движение: люди спешили по делам, машины гудели в пробках, кто-то смеялся на детской площадке.

Она смотрела на свои руки — руки хирурга, которые недавно зашивали рваные раны под грохот разрывов. Теперь эти руки лежали на коленях, бессильные и пустые. Ксения вдруг с ужасом поняла: она вернулась в дом, но так и осталась там, в сером бетоне и копоти войны. И никто из тех, кто сейчас за стеной ставил чайник и переговаривался шёпотом, никогда не сможет её оттуда вытащить.