Глава 13

Ксения смотрела на тарелку, в которой остывал нетронутый суп. Шум голосов за столом сливался в неразборчивый гул; родственники переговаривались, обсуждали погоду и бытовые мелочи, стараясь создать иллюзию обыденности. Сестра мужа, наклонившись к ней, мягко коснулась её руки и прошептала: — Ксюш, ты совсем ничего не ешь. Тебе нужны силы. Помни, что дети смотрят на тебя. Ты должна быть сильной ради Лизы и Алексея.

— Да, — кивнул кто-то из дальних родственников, — пора возвращаться к нормальной жизни. Работа, дом, привычный ритм. Время лечит, Ксения, нельзя вечно оплакивать прошлое, иначе оно тебя поглотит.

Слова о «нормальной жизни» сработали как детонатор. Ксения резко отставила тарелку, и звук соприкосновения керамики со столом заставил всех замолчать. Она подняла глаза, глядя на людей вокруг — их добрые, сочувствующие, но абсолютно пустые лица.

— Нормальная жизнь? — её голос прозвучал хрипло и надломанно. — Вы правда думаете, что можно просто взять и вернуться? Вы говорите мне быть сильной, но вы даже не представляете, что значит — выжить там, где другие остались лежать в земле.

Она встала, стул с грохотом отодвинулся назад. — Вы не понимаете! Никто из вас не понимает, каково это — слышать тишину там, где должен быть голос любимого человека. Хватит твердить мне о силе! Эта ваша «нормальность» — просто ширма, чтобы не видеть того ужаса, который я привезла с собой в этом чемодане.

Не дожидаясь ответа, Ксения почти выбежала из комнаты. Она захлопнула за собой дверь ванной и заперлась на замок, прижавшись лбом к холодному кафелю. В ушах всё ещё звенели голоса родственников, но теперь они казались бесконечно далёкими, чужими.

Она медленно сползла по стене вниз, обхватив колени руками и сжимаясь в комок. В этой маленькой комнате было тихо и темно — здесь никто не ждал от неё стойкости и улыбок. Ксения закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё всё окончательно рассыпается на куски.

— Я не хочу больше просыпаться, — произнесла она вслух. Голос был едва слышен, но слова эхом отозвались в кафельных стенах, возвращаясь к ней беспощадной правдой.

Слёзы хлынули внезапно, беззвучно, обжигая щеки. Ксения с силой зажмурилась, вжимаясь спиной в стену, и попыталась вдохнуть, но воздух казался тяжёлым и густым, словно она всё ещё находилась в бетонном блиндаже, засыпанном землёй. В голове вспыхнули обрывки воспоминаний: вспышки, крики, запах гари и то странное, оглушительное молчание, которое наступило после того, как Максим перестал дышать.

Она знала, что за дверью стоят дети. Они ждали её, ждали, что она выйдет, вытрет слёзы и снова станет той надёжной мамой, которой они привыкли видеть. Но сейчас в ней не осталось ничего, кроме этой выжженной пустоты. Каждое слово родственников о «силе» и «будущем» ощущалось как физический удар, как требование выполнить задачу, на которую у неё больше не было ресурсов.

Ксения обхватила себя руками, пытаясь удержаться от дрожи. Её трясло — не от холода или страха, а от бессилия. Она была врачом; она знала, как лечить других, как зашивать раны и останавливать кровотечение. Но кто мог зашить дыру в её собственной груди? Кто мог вернуть ей желание просто открыть глаза утром и увидеть новый день?

— Пожалуйста... — прошептала она в пустоту ванной комнаты. — Хватит.

В этот момент в дверь осторожно постучали. Ксения замерла, затаив дыхание и стараясь даже не дышать. Она не хотела открывать, не хотела видеть сочувствующие взгляды и слышать очередные слова утешения. Ей хотелось исчезнуть, раствориться в кафельном полу, чтобы больше никогда не чувствовать этой невыносимой ответственности за всех вокруг.

Она осталась сидеть в темноте, прислушиваясь к звукам за дверью — приглушенным голосам, шуму посуды на кухне. Жизнь продолжалась там, за стеной, но для неё она застыла в тот самый миг, когда мир перестал быть безопасным. И теперь единственным её желанием было чтобы эта тишина стала бесконечной.