Глава 18

— Она очень добрая, — Эдуард долго молчал, прежде чем отправить сообщение. — Заботится, кормит, пытается развлечь. Всё делает правильно. Только когда я молчу, она начинает паниковать. Спрашивает: «О чем ты думаешь? Почему ты такой?». А я не могу объяснить ей, что там, в той тишине, нет слов. Там только шум в ушах и холод. Я чувствую себя чужим в собственном доме, и это самое страшное.

Ксения быстро набрала ответ, чувствуя странный прилив сочувствия. Она знала это состояние — когда стены родной квартиры кажутся декорациями к чужому спектаклю, а близкие люди превращаются в случайных попутчиков. «Ты не один такой», — написала она. «Это часть процесса. Просто дай себе время».

В течение следующих дней их переписка стала для неё чем-то вроде ежедневного ритуала. Она ловила себя на том, что проверяет телефон сразу после пробуждения, ещё до того, как встанет с постели и пойдёт готовить завтрак детям. Его сообщения были её единственным честным разговором за сутки; всё остальное — лишь имитация жизни, бесконечные ответы на вопросы учителей и попытки скрыть пустоту внутри от Лизы и Алёши.

Однажды утром экран остался тёмным. Ксения взглянула на часы: десять утра. Обычно он писал в это время, рассказывая о своём дне или просто перекидываясь с ней шутками. Она заблокировала телефон и отложила его на край стола, стараясь сосредоточиться на разложенных перед ней документах.

Но к обеду беспокойство стало почти физическим. Она ловила себя на том, что прислушивается к звуку уведомления, замирая каждый раз, когда телефон вибрировал от рабочих сообщений или рассылок. Сообщения от Эдуарда не было всё ещё.

Вечером, когда дети уснули, Ксения снова взяла телефон. В груди разлилось знакомое чувство безнадёжности, которое она так боялась встретить снова. Без его слов мир вокруг внезапно стал слишком тихим и пустым, и эта тишина больше всего напоминала ей те дни, когда она узнала о смерти Максима.

Она сжала телефон в руке, чувствуя, как пальцы стали холодными и онемевшими. Каждая минута ожидания казалась бесконечной, растягивая время в густую, липкую массу. В голове всплыли обрывки их недавних разговоров — его жалобы на непонимание жены, его признания в том, что он не может вернуться в прежнюю жизнь. Теперь она понимала: он тоже был зацепиться за неё, за этот тонкий цифровой мостик, который соединял двоих людей, переживших одно и то же.

Ксения встала с дивана и подошла к окну. На улице сгущались сумерки, зажигались редкие фонари. Она вдруг осознала, насколько глубоко он проник в её повседневность, став невидимым, но необходимым фоном всего происходящего. Без него её день превращался в механическое выполнение функций — мать, врач, домохозяйка, тень самой себя.

Она хотела написать ему первой, спросить, всё ли в порядке, но замерла с открытой клавиатурой. Было бы глупо. Слишком очевидно. Это выглядело бы как зависимость, как жажда внимания, которую она так тщательно пыталась скрыть даже от самой себя.

Ксения выключила экран и с силой отшвырнула телефон на кровать. Сердце глухо стучало в груди, а в горле встал ком. Обида смешалась с тревогой: почему он молчит? Неужели всё, что было между ними в этих строчках, значило только для неё одной? Или он наконец-то нашёл способ наладить отношения с женой и больше не нуждался в случайном человеке из интернета?

Мысль о том, что он может быть сейчас счастлив — по-настоящему счастлив — с кем-то другим, отозвалась в ней резкой, колючей болью. Это была не просто ревность; это был страх снова остаться в той оглушающей тишине, из которой невозможно выбраться без посторонней помощи. Ксения закрыла глаза и глубоко вздохнула, стараясь успокоиться, но руки всё равно продолжали дрожать.