Глава 23

Ксения сжала ручку, чувствуя, как пальцы стали холодными и непослушными. Бумага впитала в себя первые слова, неровные и рваные, почти неразличимые. Она больше не пыталась подбирать красивые выражения или сдерживать себя, как делала это в разговорах с детьми или коллегами. Сейчас, наедине с пустым листом, она могла быть любой — даже жестокой.

«Ты бросил меня», — вывела она, и буквы поплыли, искажаясь от выступивших слез. — «Ты ушел за мной, а потом просто оставил. Ты обещал, что мы справимся вместе, но теперь я одна тяну на себе всё: их школу, их страхи, их вопросы, на которые у меня нет ответов. Я злюсь на тебя за то, что ты оказался сильнее меня и выбрал этот путь. За то, что ты был таким правильным, таким героическим».

Она сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в груди. Больше всего её бесило собственное бессилие перед реальностью. Каждый день она заново училась завязывать детям шнурки, готовить ужин на троих вместо четверых, ходить в магазин и слышать чужие поздравления с праздниками, которые теперь стали днями траура. Она ненавидела эту новую версию себя — измотанную, колючую, постоянно ждущую удара в спину.

«И самое страшное», — продолжила она, — «что я всё ещё хочу быть счастливой. Я хочу смеяться, хочу снова чувствовать вкус еды и тепло солнца на коже. А за это мне стыдно. Как я могу хотеть жизни, когда ты лежишь в холодной земле? Какое право я имею искать радость дальше?»

Ксения замолчала, глядя на написанное. Слова не принесли мгновенного облегчения, но тяжесть в груди стала чуть меньше, словно часть груза перетекла из её сердца на бумагу. Она не стала искать торжественного финала или красивого прощания. Просто закрыла блокнот, аккуратно сложила лист пополам и поднялась с дивана.

Подойдя к шкафу в прихожей, она достала старую картонную коробку с надписью «Память». Туда отправились его часы с треснувшим стеклом, любимая кружка и пара фотографий из отпуска. Ксения бережно положила письмо сверху остальных вещей и закрыла крышку. Она не собиралась сжигать его или закапывать; она просто вернула его туда, где ему было место — в прошлое.

Закрыв дверь шкафа, Ксения впервые за долгое время почувствовала странную ясность. Память о Максиме не должна была стать её тюрьмой или вечным наказанием. Она имела право помнить его с любовью, но имела право и ненавидеть его за этот разрыв. Это было её личное право — быть живой вопреки всему.