Глава 3

Ксения сгребала вещи в старый армейский рюкзак, стараясь не смотреть на то, что попадалось под руку. Но память работала против неё. Детский рисунок, приклеенный скотчем к стенке шкафа — корявая собака и солнце, — заставил пальцы дрогнуть. Она аккуратно отклеила лист, чувствуя, как в груди разливается знакомая глухая тоска.

Затем попалась его рубашка. Синяя, с едва заметным пятном от кофе на воротнике, который он так и не успел застирать. Ксения прижала ткань к лицу, вдыхая остатки привычного запаха, и на мгновение закрыла глаза. Перед ними возник его образ: Максим, стоящий в дверях с этой рубашкой в руках, смеющийся над своей неуклюжестью.

— Ты слишком много берешь, — раздался его голос сзади.

Ксения вздрогнула и резко обернулась. Максим стоял в проёме комнаты, опираясь плечом о косяк. В его взгляде читалась тревога, которую он безуспешно пытался скрыть за привычной строгостью. Между ними повисла тяжелая, густая тишина — та самая, которая за последние недели стала их постоянным спутником.

— Мне всё может понадобиться, — глухо ответила она, возвращаясь к аптечке. — Там нет условий, чтобы бегать по магазинам.

Максим сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Он не пытался помочь ей с вещами; он просто смотрел на неё так, словно видел впервые. В этом взгляде больше не было привычной уверенности. Только страх и какое-то странное, почти отчаянное напряжение.

— Если ты уедешь, я не смогу просто сидеть дома, — произнес он тихо, но отчетливо.

Ксения замерла с бинтом в руках. Она медленно подняла голову и встретилась с ним взглядом. Слова повисли в воздухе, превращаясь в приговор для их спокойной семейной жизни. Теперь она понимала: это не просто поддержка или беспокойство мужа о жене. Это было признание в собственной беспомощности перед пустотой, которая ждала их обоих впереди.

— Я не хочу, чтобы ты ехал, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Кто останется с детьми? Как ты будешь справляться один?

Максим молчал, и это молчание было страшнее любого спора. Он не отводил глаз, и в его зрачках Ксения видела отражение собственного бессилия. Он всегда был опорой, скалой, о которую разбивались любые проблемы, но сейчас эта скала дала трещину. Ему было мало знать, что она в безопасности; ему нужно было быть там, где была она, даже если это означало шагнуть в неизвестность.

— Я не справлюсь без тебя, Ксюш. Не здесь, — он сделал ещё один шаг, и теперь она ощущала тепло его тела. — Ты же знаешь. Я не смогу просто смотреть, как ты уезжаешь, и делать вид, что всё в порядке.

Она отложила аптечку на кровать и медленно выдохнула, глядя на свои дрожащие руки. В этот момент всё, что она пыталась собрать в рюкзак, показалось ей бессмысленным. Вещи, лекарства, одежда — всё это было вторично. Главным был этот надлом в голосе мужа, который он больше не мог скрыть.

— Мы договорились, что ты останешься с детьми, — напомнила она, но голос прозвучал слабо и неубедительно.

— Договорились, — согласился Максим, и на его губах появилась горькая, почти болезненная усмешка. — Но договориться — не значит быть способным выполнить это. Мы оба знаем, что происходит с нами сейчас.

Он протянул руку и осторожно коснулся её плеча. Ксения зажмурилась, боясь пошевелиться. В этом жесте было столько любви и одновременно столько скрытого отчаяния, что ей стало трудно дышать. Она понимала: если он поедет вслед за ней, их привычный мир окончательно перестанет существовать. Но остаться здесь, в этой тишине, которая медленно пожирала их обоих, казалось ещё более невыносимым.